Эпилог

— Какая ты горластая, — наклоняюсь к Софочке, которая захлебывается в рыданиях, — вся в маму. Иди сюда, папа пришел.

Спать хочу дико, моргаю медленно. Веки вот-вот слипнутся, и я засну стоя. Да, сейчас четко чувствую, что мне не двадцать и даже не тридцать.

— Чего ты так орешь? — подхватываю Софу на руки. — Мама же кормила тебя час назад.

Никакие увещевания не помогут, если женщина решила покричать и поистерить, поэтому я терпеливо покачиваю дочь на руках и медленно сажусь в кресло. Прикрываю глаза:

— Баю-баюшки-баю… Соф, приличные девочки в три часа ночи спят… Очень важно спать именно по ночам, булочка ты моя громкая…

Нет, так мне ее не успокоить.

Вздыхаю, разлепляю глаза и серьезно, насколько могу в моем состоянии, всматриваюсь в красное от малышковой ярости личико с раскрытым беззубым ртом, и говорю:

— Что случилось, солнышко? Что тебя расстроило? Рассказывай, я тебя внимательно слушаю.

Софа затихает, настороженно агукает и покряхтывает, угрожая мне, что может опять разрыдаться, но я ласково продолжаю:

— Да кто же мою девочку обидел? Или тебе кошмар приснился? — указательным пальцем смахиваю слезки. — Хорошо, я побуду рядом, пока ты опять не заснешь. Посторожу твой сон.

Поджимает губы, хмурится, будто обдумывает мое предложение, а затем улыбается буззубым ртом. В груди растекается густое тепло умиления и любви к моей маленькой беззащитной доченьке, для которой я сейчас — целый мир.

Ее улыбка переходит в сладкий зевок, и она прикрывает глазки. Причмокивает и вздыхает, словно милостиво разрешает посторожить ее сон.

Медленно покачиваюсь в кресле. В какой-то момент Софа открывает глаза, внимательно смотрит на меня и мне кажется, что даже прищуривается.

— Да тут я, тут, Софа, — улыбаюсь. — Куда я от вас с мамой денусь? Спи.

Засыпает.

Сижу в полумраке, прислушиваюсь к сопению дочери и чувствую себя спокойным и даже умиротворенным. Через стенку под толстым одеялом спит Дина, а на моих руках сонно покряхтывает наша очаровательная дочь, которая когда кричит, то сотрясает даже стены.

Хотя… есть одна тревога, и просыпается она тогда, когда рядом оказываются тощие мужики в очках. Конечно, Маша сказала по секрету, что мама солгала о библиотеке и Золонине, но ведь как она за эту фантазию зацепилась-то. Значит, есть тяга к очкарикам?

Вдох-выдох, и я успокаиваю ревность в груди. Если я буду рядом, буду любимым мужем, то очкариков в жизни Дины не появится.

Софа дергает ножкой.

— Я тебя люблю, — шепчу ей, — и мама тебя очень любит.

Улыбается сквозь сон, и я стерегу ее сон еще минут пятнадцать, а после возвращаю в кроватку. Стою еще минут пять, задумчиво разглядывая круглое личико, и на цыпочках выхожу в коридор. У пола включается автоматическая тусклая подсветка.

Запоминаю этот момент, и через пару минут я уже лежу под одеялом и обнимаю спящую Дину.

— Заснула? — хрипло спрашивает она.

— Да, — зарываюсь в ее волосы носом.

Замолкает, но затем вновь говорит:

— Ты же помнишь, что сегодня Макар придет на ужин.

— Помню.

Наш старшенький после того разговора с его обвинениями в сторону Дины около трех месяцев молчал и не показывался, но я знал, что он избавляется от стартапов, закрывает убыточные фирмы, увольняет людей и сам начинает вести переговоры с теми, от кого прятался за моей спиной. Я не вмешивался, только наблюдал.

К рождению сестры он уже работал одним из топовых менеджеров в риелторской компании, и его талант к манипуляциям, хитрости и скользким уловкам продал не один проблемный объект. Да, работает на чужого дядю, но если решится вновь уйти в свободное плаванье, то уже с собственными накопленными средствами.

За день до рождения Софы он пришел в гости. Серьезный, собранный и извинился перед Диной, признал свою неправоту и то, что вел себя, как капризный мальчишка, у которого отобрали игрушку.

Меня же он поблагодарил, что я помогал ему в начале пути, но он понял, что именно это его и напрягало. Моя помощь ему была не нужна. Он хотел ко всему прийти сам, как я в свое время, когда моя семья решила отказаться от меня за мое упрямство. Я согласился, что мужчина сам должен создать себя и устроить свою жизнь.

А Ксения, от воспоминаний о которой все внутри переворачивается отвращением, недоумением и злостью к самому себе, по той же схеме, что и со мной, подцепила какого-то иностранца и улетела с ним в далекие дали. Там она вышла замуж, а через пять лет ее этот самый иностранец бросил ради другой, но Ксения не сильно расстроилась и вышла замуж во второй раз, а потом и в третий.

В третий раз ее жертвой стал богатый старик. Расчет был простым: разбогатеть после смерти, но муж после смерти все оставил своим многочисленным родственникам, а Ксюшу, по сути, использовал. Сейчас Ксюша работает где-то в придорожной забегаловке. Злая и с плохим английским.

Машка вернулась из Лондона насовсем. Сказала, что ей там одиноко и скучно без семейных ужинов, маминых сплетен и родных улиц. Сняла квартиру, устроилась в концептуальный ресторан су-шефом и каждые выходные бегает к нам нянчиться с младшей сестричкой, у которой «очень сладкие пальчики».

Теща моя после рождения внучки заявилась к нам без приглашения и деловито сказала Дине, с которой отношения все эти месяцы были натянутыми:

— Я, конечно, понимаю, что я так и осталась для тебя злом во плоти, но ты не забывай, что именно я была против твоих глупых решений развестись и сделать аборт,а я ведь знала, что ты просто истеришь.

Дина выслушала маму и вежливо выпроводила из дома. Попросила подумать над тем, что было сказано, и что стоит вернуться с другими речами в наш дом. Мягкими, уважительными и поддерживающими. В общем, теща моя до сих пор недоумевает, почему моя жена опять на нее разозлилась.

Жизнь наладилась, вошла в колею, в которой мне вновь стало уютно и спокойно. Моя семья окрепла, сблизилась и, можно сказать, вновь переродилась, пережив сложные и пугающие метаморфозы.

И сегодня соберется вся моя семья за ужином, который приготовит старшая дочь Маша. Я с благодарностью поцелую любимую жену, сяду во главу стола и когда поднесу к губам стакан с водой, чтобы промочить горло, зазвонить телефон.

Я почему-то решу ответить на незнакомый номер и услышу хриплый и недовольный голос отца, который без приветствий меня ошарашит новостью:

— У твоего старшего брата в пятидесять совсем крышу снесло. Демьян, он разводится! Этот кусок дебила решил развестись! Я, мать твою, тут под капельницами лежу, у меня операция на сердце, а этот идиот под сраку лет нашел новую любовь! Ты слышишь, Демьян? Это ни в какие ворота!

— И тебе привет, пап, — ошарашенно отвечу я.

— Да в жопу твое привет, когда тут такое! — рявкнет папа в обычной его манере. — Твоя мать вся уже поседела! Уже в салоне не могут ее закрасить! Этот мир сошел с ума! Ты-то хоть ума набрался за эти годы? Ну, чего молчишь?

— Я в ах… — захочу проматериться, но сдержу себя под удивленным взглядом Дины и сдавленно поправлюсь, — я в полной растерянности, папа, и проблемы Захара — это проблемы Захара. Мне на не пох… — я прокашлюсь и вновь себя поправлю, — глубоко фиолетово. Я ему давно простил мою сломанную в пятнадцать лет челюсть.