Глава 16

Глава 16

Синдром Элерса-Данлоса — не диагноз, а приговор, вышитый на самой ткани бытия. Несостоятельность коллагена, хрупкость сосудов, гиперподвижность суставов, не дающая свободы, а множащая боль и вывихи. Редкое, сложное, неизлечимое. Новая пациентка, представившаяся Кирой Александровной, тридцати пяти лет, заявляет, что у неё именно он. С пятого типа.

— Меня уже десять лет по всем врачам гоняют! — заявляет она громко, ещё не закрыв дверь кабинета.

Резкий, постановочный голос режет слух. Она кладёт на стол толстенную папку заключений и рядом телефон, с горящим значком диктофона.

— Никто ничего понять не может! А я знаю! У меня синдром…! Я в интернете нашла и изучила! Все симптомы сходятся. Подтвердите и назначьте правильного лечение!

Откидываюсь на спинку стула. Сцепляю в замок пальцы. Даю себе установку: «Спокойствие. Только спокойствие. Это ловушка. Слишком громко и агрессивно. Ходячий учебник для симулянта. И смартфон…»

— Здравствуйте, — Растягиваю губы в улыбку. — Прежде чем что-либо требовать, давайте познакомимся. И, пожалуйста, выключите диктофон. Запись врачебного приёма без моего согласия является нарушением.

— Ага, то есть вам есть что скрывать? — она ехидно улыбается. — Я имею право фиксировать! Для себя!

— Вы имеете право вести личные записи. Но аудиозапись без моего согласия — это нарушение не только моих прав, но и врачебной тайны, касающейся вас. Я вынуждена прервать приём, если запись продолжится. Выбор за вами.

Смотрю ей прямо в глаза. Брови провокаторши ползут вверх. Она не ожидала юридически подкованного ответа. Выключает диктофон, но телефон не убирает.

— Ладно, ладно… У меня боли везде. Суставы вылетают. Кожа, видите? — она с силой оттягивает кожу на руке, демонстрируя якобы её гиперэластичность. Но движение слишком грубое, ненатуральное.

Открываю предоставленную папку. Листаю. Да, заключений много. От неврологов, ортопедов. Все с размытыми формулировками. Нигде чёткого диагноза «СЭД» нет. А генетический анализ, самый точный маркер для многих типов, отсутствует.

— Кира Александровна, — начинаю я, откладывая папку. — Синдром… — серьёзный диагноз, требующий подтверждения, в том числе генетического. Ваши симптомы могут быть связаны с другими состояниями суставов, которые лечится иначе, фибромиалгией…

— Вот! Опять! — она вскакивает. Стул с грохотом отъезжает назад. — Я же сказала, что у меня СЭД! Вы что, не верите мне? Вы что, думаете, я симулянтка? Да у меня вся жизнь из-за этого синдрома разрушена! Я работать не могу! А вы тут со своими умными словами!

Она почти рыдает, но слёз нет. Сухие, злые глаза, бегают по кабинету, фиксируя каждую деталь. Потом останавливаются на мне. Это взгляд не страдающего человека, а охотника.

— Я требую назначить мне правильное лечение! Обезболивающие, специальные ортезы, направление в федеральный центр!

— Лечение назначается после установления точного диагноза, — терпеливо, как бульдозер, продолжаю наезд. Истерика провокаторши разбивается о моё ледяное спокойствие. — Для начала нам нужно сделать ряд исследований, чтобы исключить другие патологии. Общий анализ крови, С-реактивный белок, ревматоидный фактор, УЗИ суставов. И, самое главное, консультация клинического генетика с полным спектром анализов. Без этого любое назначение будет не только бесполезным, но и вредным.

— Это займёт месяцы! А я мучаюсь сейчас! — она кричит, а палец снова тянется к телефону. — Вы отказываете мне в помощи?! Это халатность! Я буду жаловаться!

В животе сжимается тугой узел ярости. Она хочет скандала,ждёт, что я сорвусь, накричу, скажу что-то лишнее. Всё для её записывающего устройства.

Делаю глубокий вдох. Вспоминаю лицо Валентины Степановны. Вспоминаю Павла. Вспоминаю, кто я. — Кира Александровна, — голос становится тише, но от этого ещё твёрже. — Я не отказываю вам в помощи. Я предлагаю единственно верный с медицинской точки зрения путь. Если моя квалификация или подход вас не устраивают, вы имеете полное право записаться на приём к другому специалисту… — Поднимаю бровь, сама вбрасывая провокацию. Мне важно увидеть реакцию. — К доктору Федосовой, например, физиотерапевту. Или к любому другому ревматологу в городе. Я не держу вас силой.

Это как удар хлыста по воде. Её истерика мгновенно сдувается, сменяясь холодной, оскорблённой злобой. Она поняла, что я вижу эту игру. И не собираюсь играть по её правилам.

— А, так вы отказываетесь от сложного пациента? Ссылаете на других? Это называется профессиональная несостоятельность! — шипит она.

Ухмыляюсь в открытую. Вот и ответ — откуда дует ветер. — Это называется соблюдение врачебного протокола и забота о пациенте, — парирую я, вставая. — Я готова продолжить ваше обследование, если вы согласны на предложенный план. Если нет — дверь открыта. Решение за вами.

Она стоит несколько секунд, трясясь от бессильной ярости. Потом с силой хватает свою папку, чуть не опрокидывая стакан с ручками.

— Вы пожалеете! Я доведу это дело до министра! Вы — позор медицины!

Она вылетает из кабинета, хлопнув дверью так, что с полки слетает медицинский атлас.

Колени подкашиваются, и я опускаюсь в кресло. Руки дрожат. Я только что прошла через минное поле, и каждая нервная клетка кричит от напряжения. Она подослана. Это очевидно. Слишком картинно, слишком нагло ведёт себя. И упоминание Виктории вывело её из себя. Это её почерк. Грязный, подлый, но эффективный.

Через пятнадцать минут ко мне заходит старшая медсестра отделения, Наталья Петровна. Она взволнована.

— Елена Андреевна, ваша пациентка устроила скандал. Кричала, что вы ее выгнали, отказались лечить, оскорбили. Написала жалобу в администрацию.

Она кладёт передо мной копию жалобы. Размашистый, гневный почерк. «Врач Кравченко Е.А. проявила непрофессионализм, хамство и полное равнодушие к страданиям пациента. Отказалась принимать диагноз, поставленный другими специалистами, отказалась назначать лечение, грубо выгнала из кабинета. Требую проверки и привлечения к дисциплинарной ответственности. Готова обратиться в министерство здравоохранения и в прокуратуру».

Я читаю и чувствую, как по щекам текут слёзы. Не от страха. От унижения. От той чудовищной несправедливости, которая давит, как бетонная плита. Они не унимаются в желании растоптать, опозорить, вычеркнуть меня из профессии.

Наталья Петровна кладёт мне на плечо тёплую руку.

— Все видели, как она вела себя. Девчата подтвердят, что она с первой минуты была агрессивна.— Она кивает на дверь.— Не все тут на одной стороне.

Её слова — капля воды в пустыне. Но даже капля — это уже что-то.

— Спасибо, Наталья Петровна.

— Держитесь, Елена Андреевна, — шепчет она и выходит.

Вечером я рассказываю обо всём Павлу. Мы сидим в том же пыльном учебном классе. Он темнеет лицом, становясь всё суровее.

— Это классика, — подводит итог моим словам. — Подсадная утка. Ещё одна жалоба от «пострадавшего пациента». Заявление, которому могут дать ход. Выводы прошлой комиссии их не устроили, решили организовать новую проверку?

— Что делать? — спрашиваю с отчаянием. — Как доказать, что она подставная!

— Ты действовала строго по протоколу, — успокаивает Павел. — У тебя в карте запись: «Пациентка отказалась от предложенного плана обследования, настаивая на лечении без установления диагноза. Рекомендована консультация другого специалиста». Это твоя защита. А насчёт того, что она подставная, — он задумывается. — Нужно узнать, кто она на самом деле?

— Как?

— Через Викторию, — в его глазах зажигается знакомый огонёк стратега. — Она наверняка думает, что нанесла тебе ещё один удар. Нужно сыграть на её тщеславии и… глупости. Создать ситуацию, в которой она сама проговорится или свяжется с этой Кирой.

— Это риск.

— Вся наша жизнь — риск. Сидеть сложа руки — подписать себе приговор.

Мы разрабатываем грубый, но возможный план на ближайшее время, но судьба, кажется, решает ускорить события. Поздно вечером выхожу из больницы через парковку, я вижу их. В дальнем углу, под фонарём, стоит машина Виктории. Вижу лицо женщины на пассажирском сидении. Присматриваюсь и узнаю Киру Александровну. Они разговаривают. Виктория что-то оживлённо говорит, жестикулирует, а «пациентка» кивает, держа в руках конверт.

Сердце замирает. Я отскакиваю в тень, достаю телефон. Увеличиваю. Снимаю. Качество плохое. Это не доказательство в суде, но улика для меня и Павла.

Стою в темноте, прижавшись к холодной стене, и смотрю, как Виктория передаёт конверт, а та женщина смеётся. Наверное, уверены, что добили меня, но они ошибаются. Я постараюсь найти эту женщину, узнать, кто она и предъявить Виктории не жалобу, а живого свидетеля её грязных игр.

Полночи рыскаю по интернету. Ищу жительниц города с таким именем и фамилией. Под утро, перебирая местные паблики, натыкаюсь группу «Актёры массовых сцен городского театра». И там она. Под другим именем. Мария Семёнова. Вопрос, какое из двух имён настоящее? В театральной жизни города — статистка, изображающая толпу. В жизни, как выясняется, — безработная.

У меня в руках ещё одно её имя, и место, где провокаторшу можно найти.