Глава 17

Глава 17

Павел

Остеосинтез при ложном суставе — это ювелирная работа сродни археологии. Нужно аккуратно раскопать старый, неправильно сросшийся перелом, не повредив хрупкие сосуды и нервы, которые уже успели переплестись в костном хаосе.

Сегодня у меня именно такой пациент — мужчина, три года назад неудачно упавший с лестницы. Местные хирурги собирали бедро как могли. Теперь оно болит, не гнётся, и металлоконструкция вот-вот проткнёт кожу. Я стою у операционного стола. Руки обтянуты стерильными перчатками. Здесь я дома. Здесь нет интриг, только анатомия, сталь и точность.

Но часть мозга, не занятого поиском обходного нерва, лихорадочно прокручивает вчерашние события. Театр. Эта женщина провокаторша — Мария Семёнова. Испуганные до жути глаза, когда мы с Еленой застали её в гримёрке. Симулянтка не ожидала, что мы покажем ей фото с парковки и спросим про родство её мужа с депутатским кланом. Хотя в подлости до виртуоза Виктории ей расти и расти. Мелкая актриска, подрабатывающая везде, где заплатят.

Под давлением она сдалась быстро: да, Виктория наняла её. Да, дала сценарий — «истеричная пациентка с редкой болезнью». Да, обещала хороший гонорар и защиту от последствий. Она даже показала переписку в телефоне. Умная Елена всё тут же сфотографировала.

Казалось бы, победа. Доказательства на руках. Можно идти и громить. Но грязные игры так легко не заканчиваются. Утром я получил звонок от своего старого друга, а ныне — замминистра здравоохранения области. Разговор был недолгим и мрачным.

— Павел, закрывай эту тему. У твоего депутата везде свои люди, в том числе и у нас. Говорю то, что сам слышал краем уха. Объявят, что вы с Кравченко готовы на всё, чтобы очернить невинную Викторию. Что шантажируете её. И поверят им, а не вам. У них — административный ресурс, а у тебя — только правда, а правда, как ты знаешь, в таких делах — самый непрочный материал.

Заканчиваю операцию. Накладываю последние швы. Пациент будет ходить. Моя маленькая, реальная победа, но та, другая битва, за стенами операционной, висит на волоске.

Нахожу Елену в кабинете функциональной диагностики. Она смотрит на экран УЗИ-аппарата, объясняя что-то пожилой пациентке с отёчными коленями. Лицо спокойное, голос ровный. Лена держится, но я вижу тень под глазами, лёгкую дрожь в пальцах, кладущих датчик на место. Она на пределе.

Мы встречаемся позже, в пыльном классе. Выкладываю всё, что узнал от своего источника.

— У нас есть доказательства, но актриса — ненадёжный свидетель. Её легко сломать или представить, как нашу сообщницу. Депутат готов поднять волну. Твоя жалоба на подставную пациентку может обернуться встречным иском о клевете и сговоре. И, — делаю тяжёлую паузу, — мои ресурсы не безграничны. Мой человек в минздраве дал понять — дальше помочь не сможет. Депутат давит на него. Следующий звонок будет не предупреждающим, а с приказом.

Она сидит, сгорбившись, уставившись в стол. Надежда, ярко вспыхнувшая вчера, гаснет на глазах.

— То есть, мы ничего не можем сделать? — в расстроенном голосе нотки безысходности. — У нас есть фото, переписка, признание той женщины… и всё это ничего не стоит?

Сердце в груди глухо стучит. Не могу видеть её в таком состоянии. Красивая женщина должна дарить любовь, а не бороться с последствиями измены и подлой подставы. Говорю со знанием дела:

— Стоит. Но не в лоб. Они играют в игру, где правила пишут сильнейшие. Мы можем затеять скандал, но проиграть в чём-то большем. Они готовят твоё отстранение. Меня могут вызвать «для беседы» по старому делу.

— Что за дело? — она поднимает на меня глаза. В них нет любопытства, только усталая потребность всё знать. Вздыхаю. Рассказывать не хочется. Но она имеет право на пояснение.

— Десять лет назад. В столичной клинике. Сложнейшая операция на позвоночнике у подростка. Всё пошло не так, началось массивное кровотечение. Спасти не удалось. Я был вторым ассистентом. Но главный хирург, обладающий связями, составил протокол так, что виноватым оказался я. Мол, не так подал инструмент, вовремя не среагировал. Меня уволили по статье. Пациентка, мать мальчика, подала в суд. Дело замяли, но она до сих пор пишет гневные письма, угрожает. Не знаю — они нашли её. Или она сама к ним пришла. Но теперь это — их козырь.

Рассказываю без эмоций, но внутри всё сжимается от горечи. Елена слушает, не перебивая. Потом молча кладёт свою руку поверх моей. Её пальцы холодные.

— Прости, — шепчет, глядя в глаза. — Я втянула тебя в эту историю.

Проглатываю ком в горле. Редкое качество — готовность взять вину на себя. В очередной раз удивляюсь, как идиот Сергей мог поменять её на Викторию?

— Я вошёл в неё сам, — поправляю, накрывая её руку своей. — И не жалею. Но теперь мы должны быть умнее. Не станем атаковать в лоб. Нужен обходной манёвр.

— Какой?

— Конгресс, — говорю я. — Все идёт к тому, что проверка не успеет закончиться, и наши доклады не допустят. Но мы сможем выступить не как докладчики, а как… оппоненты. Я договорился. На секции, где будет выступать Виктория, я буду в составе президиума. Обеспечу тебе право на вопросы из зала. Официально, по регламенту. Ты задашь ей те же три вопроса, но перед расширенной аудиторией не только города. Перед светилами из других регионов. На её месте я бы умер от стыда. Или сорвался. А если сорвётся — мы получим видео её непрофессионального поведения. Это уже не клевета двух врачей, а публичный провал перед медицинским сообществом. Даже её дядя не сможет это замять.

Она смотрит на меня с сомнением в глазах.

— А если проверку закончат раньше и допустят её доклад? Тогда она выступит как полноценный докладчик, и мои вопросы будут выглядеть как придирки.

— Не успеют, — лоб расшибу, но дам ей такую возможность. Говорю совершенно уверенно: — Я позабочусь об этом. Есть бюрократические проволочки, которые можно слегка… замедлить. У меня остались кое-какие рычаги. Но Елена, — я сжимаю тонкую руку, — это наша последняя карта. Если она не сработает… У меня есть запасной выход. Для тебя. Вакансия в частной клинике в другом городе. Хорошая, с исследовательским уклоном. Там ждут твоего резюме. Туда не дотянутся руки её дяди.

Она резко выдёргивает руку.

— Бежать? Сейчас? После всего?

Смотрю в нахмуренное лицо с вопросительно вздёрнутой бровью. Как бы я хотел сгрести её в объятия, зацеловать, заласкать в постели, закрыв собой от всех неприятностей. Но вместо этого продолжаю настраивать на борьбу за честное имя:

— Иногда стратегическое отступление — единственный способ сохранить себя для будущих побед. Не хочу, чтобы тебя сломали… — Мой голос срывается. Впервые за всё это время позволяю себе показать, как мне за неё страшно. Она давно для меня не только союзник, но и любимая женщина, ради которой готов на многое.

Мы сидим в тишине. Пыль медленно кружится в луче света из окна. Гул города где-то там за толстыми стенами старой больницы. — Я не побегу, — говорит она наконец. — Почему уходить должна я, а не они? Буду задавать вопросы на конгрессе. Сделаю всё, чтобы её доклад рассыпался, как карточный домик, а если выгонят… тогда подумаю о твоей клинике. Но только после конгресса.

Я киваю. Гордость и страх борются во мне. Гордость за её стойкость. Страх потерять её в этом самосожжении. Но если уйдёт сейчас — перестанет уважать себя. Я насмотрелся немало на растоптанных людей. Киваю:— Хорошо. Тогда начинаем готовить не только вопросы, но и твои ответы на возможные обвинения. Ищем слабые места в её «исследовании». Будем бить точно в них.

Мы погружаемся в работу. Через час появляется ординатор с экстренным вызовом в приёмное — привезли мальчика с открытым переломом бедра после ДТП. Нужно оперировать. Я ухожу, оставляя Елену с нашими материалами.

Операция длится четыре часа. Кровь, осколки кости. Нужно собрать раздробленное в одно целое. Я снова в своей стихии, сам себе депутат и Бог. Но сердце осталось там, где с нетерпением и надеждой ждёт меня хрупкая, очень сильная женщина — доктор Елена Кравченко.

Когда всё заканчивается, и мальчика везут в реанимацию, я выхожу в ординаторскую. Мой телефон разрывается от сообщений. От Елены: «Срочно. Ко мне в кабинет».

Я бегу. В её кабинете стоит депутат, Виталий Аркадьевич. На этот раз он не один. С ним — мужчина сурового вида в строгом костюме с портфелем. Юрист. И заведующая кадрами больницы. Елена сидит за своим столом, белая как мел, но с высоко поднятой головой.

— Павел Викторович, как раз кстати, — говорит депутат, не здороваясь. — Мы решаем вопрос о нарушении врачебной этики и возможных дисциплинарных взысканиях. Ваше присутствие как… заинтересованной стороны будет полезно.

Я останавливаюсь в дверях.

— В чём конкретно обвиняется доктор Кравченко?

— В систематическом создании конфликтной атмосферы, клевете на коллег и теперь — в грубом нарушении врачебной тайны и давлении на пациентку, — отвечает юрист, открывая портфель. — У нас есть заявление от гражданки Семёновой. Она утверждает, что доктор Кравченко вместе с неизвестным мужчиной (это, видимо, вы) напали на неё на улице, угрожали, требовали отозвать жалобу. Испугавшись за свою жизнь, она отозвала жалобу, но теперь пишет новую. На вас обоих.

Он кладёт на стол бумагу с подписью и печатями. Всё чисто. Всё по форме. Подставная актриса оказалась не такой уж сломленной. Её просто купили дороже.