Глава 18

Глава 18

Боль при фибромиалгии — это призрак. Его не видно на рентгене, не поймать в анализах. Но он есть. Он живёт в каждой мышце, каждом сухожилии, в самой коже моей пациентки, семнадцатилетней Ани. Она сидит, сгорбившись, обняв себя за плечи, будто пытаясь удержать рассыпающееся тело. В её глазах — недетская усталость и страх.

— Мне говорят, что я симулирую, — шепчет она, не глядя на меня. — Что хочу откосить от учёбы. Но мне больно, доктор. Просто жить больно.

Отстранение от работы с пациентами формально в силе. Но главный врач, под давлением Павла и, как я подозреваю, из остатков совести, разрешил мне вести документацию и консультировать сложные случаи заочно. Аня — именно такой случай. Её мама, отчаявшись, принесла мне историю болезни «для взгляда со стороны». Я не имею права её осматривать. Но я могу думать. И я знаю, что это — оно. Диффузная, летучая боль, триггерные точки, ужасный сон и когнитивные нарушения — «туман в голове». Фибромиалгия. Бич молодых женщин, который многие коллеги до сих пор считают вымыслом.

Я пишу подробнейшие рекомендации: не медикаменты в первую очередь, а терапия, лечебная физкультура в бассейне, строгий режим сна, консультация психотерапевта. Выписываю направление к неврологу, которому доверяю. Пальцы летают по клавиатуре. Это моё оружие. Мой способ оставаться врачом, даже когда тебя пытаются вычеркнуть.

Дверь в кабинет резко открывается. Я даже не успеваю сказать «войдите». На пороге — Сергей.

Он выглядит не просто злым, а загнанным в угол. Я физически ощущаю его страх. Он может хорохориться перед кем угодно, но не передо мной. Знаю его как облупленного. Идеально отутюженный халат, безупречная причёска — всё бутафория, за которой прячется паника. Догадываюсь о причине — завтра конгресс, а Павел, как я знаю, своеобразно «замедлил» проверку. И теперь Виктория мечется, понимая, что её блестящий доклад могут не допустить. А если допустят, то там, в зале, буду я. С вопросами.

— Нам нужно поговорить, — бросает он, закрывая за собой дверь. Голос низкий, хриплый от сдерживаемых эмоций.

— У меня работа, — отвечаю, не отрываясь от экрана, где составляю спасительную схему для Ани.

— Брось эту комедию! — он подходит к столу и с силой хлопает ладонью по столешнице. Папки подпрыгивают. — Остановись, Лена!

Я медленно поднимаю на него взгляд. Внутри — мёртвая, кристальная тишина. Ни любви, ни ненависти. Только холодное наблюдение, как за интересным клиническим случаем — «мужчина в состоянии острого психоза на почве страха разоблачения».

— Остановить? Что конкретно, Сергей?

— Всё! Эту твою войну! Ты что, не понимаешь, что разрушаешь всё?! Карьеру Вики! Мою репутацию! Мы могли бы всё решить тихо, по-хорошему! А ты лезешь на рожон, как сумасшедшая!

Он говорит «мы». Всегда «мы». Он и Виктория. Они — команда. А я — внешний разрушительный фактор.

— Решить по-хорошему? — переспрашиваю с усмешкой. — Как? Чтобы я молча признала себя виноватой во всем? Извинилась и ушла? Чтобы вы спокойно присвоили мои работы и продолжали играть в счастливую пару у всех на глазах?

— Никто ничего не присваивал! Мы тысячу раз обсуждали это!!! — кричит он, но в его глазах мелькает вина. — Она развила заброшенные тобой наработки. Отформатировала, вывела на уровень…— он машет рукой, уткнувшись взглядом в губы, растянутые в ухмылке. — А ты всё ноешь!

— Значит, так и скажем на конгрессе, — киваю я, возвращаясь к тексту. — Что доктор Федосова «развила сырые идеи» доктора Кравченко. Спасибо, что предоставили формулировку. Она войдёт в мой первый вопрос.

Он замирает. Недоуменное лицо искажает гримаса злобы.

— Ты не посмеешь! Ты не выйдешь на эту трибуну! Я не позволю!

— Ты? — Откидываюсь на спинку кресла. — Какое ты имеешь право что-либо мне запрещать, Сергей? Ты — мой начальник? Нет. Ты — мой муж? Тоже уже нет. Ты — никто. Жду не дождусь, когда ты подашь на развод и раздел! Либо придётся самой, как только разберусь с устроенным вами хаосом в моей жизни.

Он бледнеет. Эти слова ударили сильнее, чем крик.

— Хорошо… — говорит он, и его голос становится тихим, опасным. — Хорошо! Играем по-крупному. Если ты завтра выступишь на конгрессе с чем-то против Вики, если посмеешь пискнуть хоть слово… Мы с тобой разведёмся на моих условиях. Ты останешься без гроша. Без квартиры. Без ничего. Я вышвырну тебя на улицу, как собаку! И из больницы, и из моей жизни. Поняла?

Он произносит это с ледяной расчётливостью, как продуманный ультиматум. Финансовый, жилищный, репутационный террор.

Я смотрю на этого человека. На того, с кем делила постель и планы на будущее, кто знает до мелочей мои привычки. И сейчас угрожает мне социальной смертью. Чтобы защитить другую женщину.

Не знаю смеяться или плакать…

— Пупок не развяжется? Сергей, ты действительно возомнил себя Богом? Неужели считаешь, что нужен Виктории и её дяде без моих работ? Тебя выбросят сразу, как только она защитит диссертацию. Ты полезный идиот в их игре, не более, — говорю так спокойно, что даже сомой странно. — Разводить нас будет местный суд, но… если и там у твоей шлюхи есть связи, предупреждаю сразу, я дойду до конституционного, но заберу всё, что мне положено. А про увольнение из больницы можешь забыть. Я переживу и эту проверку. Не за что меня увольнять! Иначе давно выгнали бы с такой формулировкой, что прямая дорога в санитарки.

Он смотрит на меня и понимает, что потерял последние рычаги давления.

Он что-то хочет сказать, открывает рот, но звука не издаёт. Потом резко разворачивается и уходит.

Я сижу одна в тишине. Руки лежат на столе, совершенно неподвижные. Сердце бьётся ровно и глухо. Внутри — вакуум. Нет у меня к нему других чувств, кроме презрения, выгорело всё за два месяца, даже ненависти не осталось. Ненавидеть пустое место нет смысла, слишком сильное чувство для этого слизняка.

Возвращаюсь к экрану. К истории Ани. К её невидимой боли, которая реальнее всех угроз Сергея. Я дописываю последнюю фразу: «Главное — дать пациенту понять, что его боль реальна, и что он не один». И отправляю файл её маме.

Вечером в кабинет приходит Павел.

— Готово, — говорит он коротко, показывая чёрную флешку на ладони. — Доступ получен. Материалы — у нас. Это динамит. Но подорвать его нужно так, чтобы осколки полетели не в нас.

— Что там? — спрашиваю хмурясь. Ожидания на конгресс слишком большие. Лишь бы не получилось, как на предпоказе.

Взгляда на Павла хватает, чтоб понять — в этот раз точно бомба.

— Переписка Виктории с её дядей. Обсуждение, как «убрать Кравченко». Платёжки за услуги той актрисы. И самое вкусное, — он делает паузу, — черновик реального, первоначального отзыва на её доклад от внешнего рецензента из медицинского университета. Тот, что ей прислали месяц назад. Там красным по белому: «Работа представляет собой компиляцию чужих идей без глубинного понимания предмета. Рекомендую к отклонению». А через неделю пришёл новый отзыв, восторженный. От другого рецензента. Который, кстати, является научным консультантом фармкомпании, спонсирующей нашего депутата.

У меня перехватывает дыхание. Это уже не просто плагиат. Это коррупционная схема. Фальсификация научной экспертизы.

— Мы идём на конгресс! — Подскакиваю не в силах оставаться на месте. —Это не вопрос, а констатация.

Паша смеётся моей радости.

— Идём, — кивает он. — Утром я передам копии всего в оргкомитет и председателю этической комиссии конгресса. Анонимно. Но так, чтобы они поняли, откуда ветер дует. А ты готовишь свои три вопроса. Но теперь это будут не просто вопросы. Это будет публичная анатомия лжи. По кусочкам разберёшь.

Он протягивает мне флешку. Она кажется невероятно тяжёлой.

— А что с твоим старым делом? — спрашиваю осторожно.

— Пусть продолжают попытки меня пугать, — он пожимает плечами, но в его глазах тень. — Если они его вскроют сейчас, это будет выглядеть как месть, а у нас теперь есть чем ответить. И кое-кто в верхах, кто не в восторге от нашего депутатского друга.

Он берёт меня за руку.

— Тебя подвезти? — голос прерывистый.

Мне всё сложнее оставаться с ним наедине. Не знаю, готова ли к новым отношениям. Виновато отвожу взгляд.

— Нет, извини, мне нужно ещё поработать… До завтра.

Задумчивый взгляд скользит по моему лицу.

— Хорошо.

Он уходит, оставив меня наедине с флешкой и тишиной. Вздыхаю. Сейчас мне точно не до свиданий. Завтра — день конгресса. День, когда всё решится. Я должна выспаться. Должна быть в форме. Одеваюсь, собираясь вернуться в гостиницу в свой номер.

Подхожу к окну. Ночь. Больничные окна горят жёлтыми квадратами. Где-то там идёт борьба за жизнь. А я готовлюсь к другой битве. Я думаю об Ане. О Валентине Степановне. О Денисе. Они — моя правда. Не украденная и неоспоримая. За них и надо сражаться.