Глава 22

Глава 22

Я ловлю взгляд Виталия Аркадьевича. Депутат уже не паникует. Его лицо — маска из льда и ненависти. Он смотрит на меня, и что-то шепчет. Читаю по губам: «Ты пожалеешь». Он отводит глаза и говорит что-то в телефон, кивая в сторону Павла.

Из бокового входа в зал входят двое мужчин. Они идут к Павлу, стоящему у микрофона. Один из них показывает ему какой-то удостоверение, второй что-то говорит. Павел бросает на меня встревоженный взгляд с предупреждением не вмешиваться и уходит с ними.

Сердце ухает вниз. Ответный удар последовал мгновенно. Не по мне, по Павлу. Используют его «старое дело». Всё, что только что было выиграно, в один миг повисает на волоске. Потому что без него я снова одна.

Шум в зале напоминает гудение растревоженного улья. Сотни голосов, возгласы, возмущённые реплики. Я стою в проходе. Внутри — вакуум. Холодная, звенящая пустота, в которой образ Павла, уходящего из зала с чужими людьми. Удар ниже пояса.

Виктория стоит на сцене, уцепившись за край подиума, как за спасательный круг. Она видит, как рушится её триумф, её карьера. И она, как раненый зверь, переходит в контратаку. Выхватывает микрофон из рук ошеломлённого техника.

— Это целенаправленная травля! — срывающийся на визг голос режет воздух. — Она преследует меня из-за своего неудачного брака, из-за собственной несостоятельности! Строит козни! Подделывает бумаги! Она больная!

Виктория кричит, тыча пальцем в мою сторону. Истерика настолько неубедительная, что некоторые из её поклонников отворачиваются. Но она не останавливается, видя единственный выход — дискредитировать меня, свалить всё на «личные мотивы». Хоть ненадолго увести разговор от сути.

Я смотрю на истеричного, размалёванного призрака моих украденных идей. Пустота внутри заполняется решимостью хирурга, знающего, что гнойник нужно вскрыть до конца, чтобы спасти организм.

Я возвращаюсь к стойке со свободным микрофоном. Шаги отдаются в жадной до скандала тишине. Смотрю сначала на председателя, потом на зал.

— Личные мотивы, — мой голос, после её визга, звучит удивительно тихо. — Да, они есть. Как и у любого человека, чьё доверие и труд были преданы самыми близкими людьми. Но наука, коллеги, не знает личных мотивов. Она знает факты. Авторство. Приоритет. И плагиат. Вы только что увидели визуальные факты, но есть и другие.

Я делаю паузу. Виктория замирает, её глаза расширяются. Сергей, которого вижу краем глаза, делает резкое движение ко мне, но его удерживает за рукав коллега, сидящий рядом.

— Когда я впервые обнаружила пропажу своих файлов, — продолжаю я, глядя на Викторию, — я спросила у мужа, имевшего к ним доступ, что произошло. И получила ответ, который многое объясняет.

Я закрываю глаза на секунду, воспроизвожу в голове тот вечер, голос, ставший гвоздём в крышке гроба нашей семьи.

— Цитирую: «Да ладно, Лен… Ну, там были твои мысли… Я просто хотел помочь ей «выстрелить»… А ты тогда была против любых инноваций».

В зале кто-то ахает. Все оборачиваются к Сергею, не ожидавшему, что я решусь вытащить на свет не только плагиат, но и его личное предательство.

— Это ложь! — хрипит он, но его уже почти не слышно.

— Коллеги, думаю, многие знают, кто мой муж, — обращаюсь к залу, не удостаивая его ответом. — Доктор Сергей Кравченко. Человек, имевший доступ ко всем моим материалам и признавшийся, что передал их доктору Федосовой. У меня есть запись этого разговора. Таким образом, это не просто плагиат, а сговор. Соучастие. Кража интеллектуальной собственности, совершенная руками самого близкого человека.

Мои слова падают в зал. Истерика Виктории уже не работает. Её крики о «преследовании» рассыпаются перед этой простой, чудовищной логикой: муж украл у жены идеи и отдал любовнице. Банально. Грязно. Неопровержимо. И очень действенно.

Виктория перестаёт кричать. Она стоит, покачиваясь, понимает, что проиграла всё. Абсолютно. И даже её могущественный дядя не сможет отменить услышанное сотнями людей. Она не реагирует на просьбу покинуть трибуну.

— Уведите её, — сухо говорит председатель своему помощнику. — Заседание прерывается.

Она позволяет себя увести. Лишь раз оборачивается, чтобы бросить на меня взгляд. Её уводят за кулисы. Символично — тем же путём, куда только что увели Павла.

В зале поднимается невообразимый шум. Коллеги обсуждают, возмущаются, некоторые смотрят на меня с жалостью, другие — с уважением.

Сергей, пользуясь суматохой, пробирается к выходу, опустив голову, стараясь быть незамеченным. Но у выхода его уже ждут журналисты. Они окружают его, тычут ему в лицо микрофонами.

— Доктор Кравченко, прокомментируйте обвинения вашей жены! Это правда, что вы передали её материалы Виктории Федосовой?

— Вы подтверждаете наличие романа с доктором Федосовой?

— Как вы оцениваете этичность своих действий?

Он пытается оттолкнуть их, что-то бормочет: «Без комментариев… Это частная жизнь…» Но, бледное, перекошенное лицо, говорит само за себя. Он пойман. Не властями. Общественным мнением. Позором. Он выбегает из зала, а за ним устремляется часть прессы, как свора гончих.

Я остаюсь стоять у микрофона. Внезапно чувствую страшную слабость. Ноги подкашиваются. Ярость, концентрация, державшая меня все эти недели, уходят. Остаётся опустошение и леденящий душу страх за Павла.

Ко мне подходит профессор, председатель. Лицо строгое, но в глазах неловкое сочувствие.

— Доктор Кравченко, ваше выступление было впечатляющим. И шокирующим. Этический комитет конгресса и комиссия по науке завтра же начнут официальное разбирательство. Вы можете рассчитывать на нашу поддержку в этом вопросе. Ваша презентация переносится на завтра.

Он говорит о плагиате. О науке. А мне нужно, чтобы он говорил о чём-то другом.

— Спасибо, профессор. А что с доктором Марковым? Кто его забрал? Куда?

Его лицо становится замкнутым.

— Не знаю. Это не в нашей компетенции. Я уверен, всё прояснится. Вам сейчас лучше позаботиться о себе. Вы выглядите неважно.

Он кивает и уходит, растворяясь в толпе. Меня окружают другие люди: кто-то жмёт руку, кто-то говорит слова поддержки. Но я почти не слышу. Вырываюсь из живого кольца. Иду туда, куда ушёл Павел.

За кулисами — лабиринт служебных коридоров. Я спрашиваю у охранников, у техников. Все разводят руками: «Прошли куда-то в административную часть». Я бегу туда по длинному коридору с глухими дверьми я наконец вижу одинокую фигуру. Это Ольга Семёнова, юрист. Она говорит по телефону с мрачным лицом.

— Ольга! Где Павел?

Она кладёт трубку, смотрит на меня.

— Его увезли. В управление Следственного комитета. По старому делу о смерти пациента. Виталий Аркадьевич, судя по всему, нашёл мать погибшего подростка и уговорил её написать новое заявление.

У меня перехватывает дыхание.

— Что делать? Мы должны что-то сделать!

— Я уже занимаюсь этим. Связываюсь с его старыми коллегами, ищу адвоката, который вёл то дело. Но, Елена, — она кладёт руку мне на плечо, — это может затянуться. Его могут оставить там на сутки, на двое. А завтра — твоё официальное выступление на конгрессе. Ты должна выступить. Это будет лучший ответ. И лучшая помощь ему — показать, что его поддержка была не напрасна.

Я понимаю, что она права. Возвращаюсь в гостиницу поздно ночью. В номере — гробовая тишина. Я не включаю свет. Сажусь на кровать и смотрю в тёмное окно. На экране смартфона — сообщение от Павла, отправленное утром: «Удачи. Я в первом ряду».

Сплю урывками, меня мучают кошмары. Утром, едва открыв глаза, вижу десятки уведомлений. Новости о скандале на конгрессе уже разошлись по местным пабликам. Фото Виктории, Сергея, меня. Обсуждения, осуждения, поддержка.

Но есть и другая новость. Короткая, сухая строка в ленте городских новостей: «Известный хирург-ортопед Павел Марков задержан для дачи показаний по возобновлённому делу о врачебной ошибке десятилетней давности».

Они не теряли времени.

В десять утра — моё выступление. Секция «Ревматология: новые горизонты». Я вхожу в зал. Он не такой парадный, как вчера, но полон. Все ждут продолжения драмы.

Я выхожу на сцену. Сегодня в первом ряду его нет. Нахожу глазами Ольгу. Она кивает мне. «Давай»

Я делаю вдох. Включаю микрофон. И начинаю говорить. Не о предательстве. Не о краже. О боли. О надежде. О том, как тонкие механизмы психики и иммунитета переплетаются в единый узел болезни. И как этот узел можно развязать. Я говорю о своих реальных исследованиях, о пациентах, о том, что наработала за эти годы — честно, без плагиата. Мой голос крепнет с каждой минутой. Я вижу, как зал слушает. По-настоящему слушает. Вижу, как кивают седые академики. Вижу, как молодые врачи делают заметки.

Я выступаю двадцать минут. В конце — аплодисменты. Уважительные. Признательные. Это аплодисменты не скандальной героине, а специалисту. Я победила. Научно. Профессионально.

Но когда я схожу со сцены, ко мне подбегает запыхавшийся сотрудник оргкомитета.

— Елена Андреевна, вам срочный звонок. В административный кабинет. Это касается доктора Маркова. Я бегу за ним. В кабинете беру трубку. Голос в трубке незнакомый, официальный, без эмоций.

— Доктор Кравченко, это следователь Иванов. Мы проводим беседу с Павлом Викторовичем Марковым. Он просил передать вам, что всё в порядке. И просит не волноваться. Но у нас к вам есть один вопрос. Согласно некоторым данным, вы в последнее время тесно общались с доктором Марковым. Не передавал ли он вам какие-либо документы или материалы, не относящиеся к вашей профессиональной деятельности? Например, касающиеся внутренних расследований в больнице или личных дел сотрудников?

Ледяная волна накрывает меня с головой. Они ищут предлог, чтобы обвинить его ещё и в хищении служебной информации. Или чтобы найти рычаг давления на меня. Моя победа на конгрессе ничего не значит в этих стенах. Я смотрю на гаджет и понимаю: чтобы спасти его, мне придётся сыграть в их грязную игру. И, возможно, пожертвовать тем, что только что завоевала.

— Нет, — отвечаю хрипло. — Никаких документов он мне не передавал. Всё, что я использовала в своём выступлении — результат моей собственной многолетней работы.

Следователь выдерживает паузу.

— Ясно. Спасибо. Возможно, нам потребуется ваше присутствие для дачи официальных показаний. О времени визита вас известят.

Он кладёт трубку. Я стою, прислонившись к столешнице. Один вопрос мучает мозг: «С кем я сейчас говорила?»