Глава 17

Глава 17

Марго

Дверь палаты с грохотом распахивается, ударяясь о стену так, что стеклянная вставка дребезжит. Я вздрагиваю всем телом, и стул подо мной скрипит, будто протестует против этой внезапной бури. Сердце сначала замирает, а затем начинает колотиться с такой силой, что кажется вот-вот разорвет грудную клетку.

Игорь.

Он стоит в дверях, тяжело дыша, как загнанный зверь.

Его лицо искажено не выражает ничего, кроме ярости. Брови сведены, губы подрагивают. Глаза бегают по палате, скользя мимо Саши, который беспокойно ворочается во сне, мимо капельницы, из которой по капле уходит лекарство, и останавливается на меня, будто найдя, во что вонзить свой необузданный гнев.

– Ты совсем страх потеряла, тварь?! – его голос дрожит, и в нем столько ненависти, что мне хочется отшатнуться. – Ты вообще понимаешь, что натворила?!

- Что ты творишь?! – понимаю, то мой шепот-крик не остановит его, но у меня сил нет нарушить хрупкий сон сына криками. - Он спит! Выйди. Сейчас же, и там за дверью, ели так хочется, ори.

Он застывает, превращаясь в статую ярости. Его кулаки сжимаются до предела, и я вижу, как дрожат пальцы даже в таком состоянии, и ведь не от сомнений или страха, а от чистейшего, неразбавленного бешенства, которое вот-вот вырвется наружу, как лава из вулкана.

В его глазах опасная пустота, которую я видела лишь однажды, когда он разбил наш сервиз в первую и последнюю нашу серьезную ссору.

- Объяснись, что это за уведомление на почте?! - он бросает слова сквозь стиснутые зубы. - Ты вообще понимаешь, что натворила? Это же официальные бумаги! Это посторонние люди, способные устроить утечку информации, когда у нас все наладится, и тогда все, моей репутации конец. Ты хоть думала, что будет с бизнесом?!

Мурашки бегут по спине, как стадо испуганных животных, но это не страх, а от омерзения после сказанных им слов. Кровь в ушах стучит, заглушая даже звук капельницы, отмеряющей секунды до катастрофы.

- Оно появилось там, потому что я больше не намерена делить жизнь с человеком, который годами врал мне, а теперь еще и изменяет с моей лучшей подругой, - голос звучит удивительно ровно, будто мне плевать, хотя, на самом деле мне, наверное, и плевать.

Я смотрю на это когда-то любимое лицо и не узнаю его, черты те же, но души, той, которую я знала, больше нет. Только маска, за которой прячется чужой, опасный человек.

- Я ни с кем не изменял тебе! - он делает резкий шаг вперед, и я отступаю, чувствуя, как край кровати впивается в спину. - У тебя, видимо, паранойя на фоне стресса. Или Оля тебе что-то наговорила? Так на всегда была стервой!

- Не смей на меня давить! – шепчу, как дикая кошка, в горле першит, кажется, что его скребут тысячи игл, но я продолжаю. - У меня нет ни сил, ни желания спорить с тобой.

Поворачиваюсь к Саше, и сердце сжимается. Он еще спит, но его дыхание стало чаще, тревожнее, веки подрагивают, будто он чувствует эту токсичную атмосферу даже во сне.

- Я все знаю, видела путевки собственными глазами. Я знаю, когда ты к ней ездишь, сколько времени с ней проводишь, я видела твои переписки с ней. Отстань от меня, забудь меня. Это развод, я не передумаю, поэтому мне плевать на твою репутацию, на твой бизнес.

- Нет, это не все! - он хватает меня выше локтя, пальцы впиваются в кожу так, что боль пронзает до кости, оставляя синяки, которые завтра станут уродливыми синими пятнами. - Я не позволю тебе разрушить все из-за твоих догадок! Ты даже доказательств не привела, просто решила, что тебе что-то показалось! Ты вообще в своем уме?

Я резко вырываюсь, чувствуя, как его ногти оставляют кровавые дорожки на его коже, и нет, меня это не трогает.

- Все, потому что мне рядом не нужно такое жалкое подобие мужчины, - голос дрожит, но не от слез, от ярости, которая клокочет внутри, как адский котел. - Я разочарована в тебе настолько, что даже ненавидеть уже нет сил.

В глазах темнеет, но я продолжаю, чувствуя, как каждое слово оставляет кровавые следы не только в моей душе, но и в его. Правда раны эти разные, хоть и от одного.

- И надеюсь, что после развода мне не придется видеть твое ничтожество рядом даже по выходным, если тебе вдруг взбредет в голову "увидеться с сыном".

Его перекашивает, всего перекашивает, будто кто-то дергает за невидимые нити. Глаза становятся стеклянными, пустыми, в них не осталось ничего человеческого, только первобытный гнев, который вот-вот вырвется наружу, как демон из бутылки.

- Ах ты...

Он замахивается.

Мир замедляется. Я вижу, как его мышцы напрягаются под рубашкой. Хочу отпрыгнуть, но ноги будто приросли к полу.

И вот уже удар.

Горячая вспышка, ослепительная, как молния, опаляет щеку. Оглушительный звон в ушах перекрывает все другие звуки.

Пол под ногами внезапно исчезает, и я падаю на холодный кафель, ударяясь локтем о край кровати. Острая боль тут же растекается по всей руке, отзываясь эхом в плече. Голова кружится, в глазах темнеет, а в горле встает ком от унижения и ярости. Мне кажется, будто я проглотила камень.

Вкус крови на губах ранит больше самой раны. Как могла это допустить? Наверное, все же вера еще есть в людей, в благородство и я верила, что хоть капля мужика в нем еще жива. Но увы, я жестоко ошиблась. Он не мужик, он ничтожество.

- Мама?.. - тонкий, испуганный голосок, похожий на писк птенца, выброшенного из гнезда, врывается в сознание.

Я резко поднимаю голову, превозмогая боль, которая пульсирует в виске в такт учащенному сердцебиению.

Саша.

Он сидит на кровати, бледный, как простыня под ним. Глаза, обычно такие яркие и живые, теперь широко раскрыты и полны ужаса, того чистого, детского ужаса, который появляется, когда рушится вера в безопасность мира. Его губы дрожат, пальцы впиваются в одеяло, будто ищут спасения, а в глазах стоят слезы, которые вот-вот прольются.

- Мама... - снова шепчет он, и в этом шепоте столько детской растерянности и боли, что сердце разрывается на части.

Я не могу пошевелиться. Не могу встать. Не могу даже сказать ему, что все в порядке, потому что язык будто прилип к небу, а голос отказал.

Потому что ничего уже не в порядке.

А Игорь стоит над нами, тяжело дыша, с опущенной рукой. Его грудь вздымается, на лбу блестит испарина, но в глазах ни капли раскаяния. Только пустота. Та самая пустота, в которую теперь превратилась наша семья.

Ну нет, я должна защитить себя и ребенка, и я это сделаю. Этот урод нас больше не тронет. Дважды я не верю.