Глава 30

Глава 30

Марго

В кафе пахнет свежей штукатуркой и древесной пылью, этот едкий запах смешивается с остаточным душком гари, въевшимся в стены, несмотря на все старания строителей.

Я стою посреди хаоса, скрестив руки на груди так крепко, что ногти впиваются в ладони, наблюдая, как рабочие в заляпанных краской комбинезонах сносят остатки обгоревших стен.

Их движения резкие, небрежные. Им все равно, это просто работа. Для меня же каждый снятый обгоревший кирпич, как содранная короста с раны, больно, но необходимо. Грохот перфоратора оглушает, бьет по вискам, но мне нравится этот шум, он звучит как обещание нового начала, как доказательство, что я еще жива, еще борюсь, несмотря на все, что он сделал.

- Угол не ровный, - кричу я через гул, голос срывается от напряжения, указывая на дверной проем дрожащей рукой. - Видите этот зазор? Переделайте, иначе дверь будет клинить. Я не собираюсь платить дважды за одну и ту же работу. В

Интересно, сколько еще раз мне придется начинать все с нуля? Сколько раз жизнь будет рушить то, что я так тщательно строю?

Мужик с уровнем в руках недовольно бурчит что- то себе под нос, но кивает. Его глаза скользят по мне с немым вопросом, что за дура стоит и указывает, когда надо просто платить и не мешать работать? Пусть бурчит. Я заплатила за качество, а не за кривые косяки. За каждый рубль я дралась, как зверь, и не позволю, чтобы мои деньги тратились впустую.

И тут в дверях появляется Игорь.

Он стоит на пороге, будто призрак из прошлой жизни, в своем черном пальто, которое я когда- то выбирала для него с такой любовью, в этих дурацких лакированных туфлях, которые всегда скрипели при ходьбе и раздражали меня по утрам. Глаза холодные, пустые.

- Что тебе? - голос звучит резче, чем я планировала, слова вылетают очень быстро. Внутри все дрожит от ярости.

Он делает шаг внутрь, оглядывается, брезгливо морщась от шума, будто оказался в свинарнике, а не в том месте, которое когда-то было моим детищем. Его взгляд скользит по обугленным стенам, и в нем читается что-то вроде удовлетворения - вот, мол, как я все могу разрушить, бойся.

- Я пришел... Поговорить. Извиниться.

Мне становится смешно. До слез. До истерики. До желания схватить первый попавшийся молоток и... Но я только стискиваю зубы так, что начинает болеть челюсть.

- Ты опоздал с извинениями, - говорю, ощущая, как пальцы невольно сжимаются в кулаки. Боль приятна, отвлекает. - И мне они не нужны. Как и не нужны твои оправдания. Уходи.

Он пожимает плечами с той самой снисходительностью, которая всегда сводила меня с ума, будто я непослушный ребенок, а он взрослый, который терпеливо объясняет очевидные вещи.

- Возможно, но я должен это сказать. Хотя... Если разобраться, ты сама виновата во всем, что случилось. Ты довела меня до измены, до этого ужасного развода. Ты...

Перфоратор на секунду замолкает, будто и рабочие в шоке от этой наглости, и в этой внезапной тишине его слова звучат особенно громко, особенно мерзко.

Я все же заливаюсь смехом. Громким, истеричным, таким, от которого перехватывает дыхание. Так, что рабочие перестают вообще работать и оборачиваются, их глаза округляются от недоумения.

- О, Боже мой. Ты серьезно? - вытираю мнимую слезу, играя в его игру. - Ты стоишь здесь, среди руин моего кафе, которое сгорело по твоей вине, и говоришь, что это Я виновата? В том, что ты сбежал к Ольге? В том, что бросил нашего сына одного с температурой под сорок? В том, что нанял поджигателей? Это все МОЯ вина?

Стены вокруг будто сжимаются. Мне не хватает воздуха, но я не позволю ему это увидеть.

Он вздыхает, как будто я капризный ребенок, который не понимает очевидных вещей, и этот звук, этот проклятый звук, заставляет мою кровь буквально закипать в венах.

- Ты всегда ставила карьеру выше семьи. Ты не поняла простой вещи, мне не нужна была женщина, которая все может сама. Мне нужна была хранительница домашнего очага. Та, которая умеет просить о помощи. Та, которой хочется делать подарки, которая ценит заботу, а не воспринимает ее как оскорбление своей независимости.

Его слова падают, как удары хлыста. Я смотрю на него, на эту его непоколебимую уверенность, на эту глупую убежденность, что весь мир должен крутиться вокруг его представлений о правильной жене. В голове мелькают воспоминания, как я старалась, как пыталась быть идеальной, как готова была на все ради нашей семьи. И как он все это растоптал.

- Это твое видение семейной жизни, - говорю, чувствуя, как начинает болеть голова, как пульсирует в висках. - И ты имеешь на него право. Но если ты пришел только чтобы сказать такие извинения, они не приняты. Если на этом все - уходи. Я действительно занята.

Он не двигается с места, его взгляд скользит по мне, оценивающе, как будто я вещь, которую он может забрать обратно, когда захочет.

- Нет, это не все, что я хотел сказать.

- Что еще? - спрашиваю уже устало, потирая виски.

- Я... Я пришел мириться.

Что? Он серьезно?

Мен снова пробивает на смех, горький, как пережженный кофе, что я пила сегодня утром, пытаясь взбодриться после очередной бессонной ночи.

- О, правда? - делаю паузу, притворно задумываюсь, играя с ним, как кошка с мышью. - А что, Ольга уже не соответствует твоим представлениям об идеальной женщине? Она тоже вдруг стала "слишком самостоятельной"?

Его перекашивает от злости, губы подрагивают, и в этот момент я понимаю, задела за живое. Хорошо.

- Я узнал, кто она на самом деле. И понял, что ты... Несмотря ни на что, ты была лучшим выбором в моей жизни.

Вот так просто. Лучшим выбором. Не любимой. Не нужной. Не единственной. Просто лучшим выбором. Как будто я, товар на полке, который он передумал сдавать.

- Неужели теперь то, что я зарабатываю больше тебя, не имеет значения? - спрашиваю, язвительно подчеркивая каждое слово, впиваясь в него взглядом. - Или ты просто понял, что Ольга оказалась не такой уж "хранительницей очага", как ты мечтал?

Он пожимает плечами с фальшивой легкостью, но в его глазах читается напряжение, будто он играет плохо блефует.

- Кафе все равно сгорело. Ты не сможешь его восстановить, это слишком дорого. Но у нас... У нас есть шанс все наладить.

Его слова звучат так уверенно, будто он действительно верит, что я брошусь ему в ноги от одной мысли о "втором шансе". В груди что- то сжимается, но это не боль, это ярость, чистая, неразбавленная ярость.

- Ничего у нас не наладится. Уходи. Пока я не вызвала полицию и не написала заявление о преследовании.

Рабочие перешептываются, чувствуя накал страстей, но я не обращаю на них внимания. Все мое существо сосредоточено на нем, на этом человеке, который когда-то был моим мужем, а теперь просто источником боли.

Его глазах вспыхивает злоба. Он делает шаг вперед, и я невольно отступаю, спина упирается в стену, холодную и шершавую под пальцами.

- Ты дура, Марго. Неисправимая дура. Ты даже не понимаешь, от чего отказываешься. От семьи. От нормальной жизни.

Его слова обжигают, как кипяток, но я не моргнув, встречаю его взгляд.

- Я понимаю все прекрасно, - поворачиваюсь к рабочим, голос дрожит, но я выравниваю его. - Эй, ребята, проводите этого господина до выхода, пожалуйста.

Игорь бросает на меня взгляд, полный такой ненависти, что на мгновение мне становится страшно. Но кто же даст ему увидеть этот страх? Точно не я.

- Ты сдохнешь одна в какой-нибудь подворотне, - шипит он так тихо, что слышу только я. - И знаешь что? Я буду над тобой смеяться.

И сказав это разворачивается и уходит сам. Дверь хлопает с такой силой, что дрожат стекла в уцелевших рамах, с потолка сыплется пыль, оседая на мои плечи, как пепел.

Перфоратор снова включается.

Грохот.

Пыль.

Шум.

Все возвращается на круги своя, будто ничего не произошло. Но что-то внутри переломилось, сломалось, разбилось вдребезги.

И только сейчас я замечаю, что щеки мокрые. Пальцы дрожат, когда я касаюсь их, удивленно разглядывая слезы на кончиках пальцев.

Впервые за все это время за все эти месяцы борьбы, ярости, попыток держаться я плачу. Тихо, беззвучно, чтобы никто не увидел, не услышал. Потому что слезы это последнее, что я могу ему позволить забрать у себя.