Глава 29

Алла

Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.

Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.

После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.

Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.

Перед глазами стояла Лариса Степановна.

Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.

И ее конец.

Прискорбный.

Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.

Значит, ее трогало.

Значит, она не была железной.

Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.

Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.

И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?

Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.

Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?

Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.

— Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.

Я отвечала всем ложно.

На работе, дома, по телефону, в переписках.

Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.

Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?

И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.

А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.

Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.

В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.

Я сделала шаг, второй.

Андрей сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина. Не пустая, но и не новая.

Надо же, о великие, но он выглядел трезвым.

Хоть и не тем трезвым, когда человек просто не пил, а тем, когда он хотел выглядеть нормально, а не животное, как вчера.

На столе блюда с ужином, красная рыба, маслины, оливки, сыры.

И мой любимый тоже… тот самый, за которым надо идти в мой любимый сырный.

Я его узнала сразу. И от этого мне стало не легче, а хуже.

Козлина, сырком решил меня купить? Еще бы кулич испек.

Стояла и не понимала, а с чего это он так старается?

Что он пытался купить? Мою молчаливость? Мое прощение?

Мой привычный сценарий, где я сглатываю сотворенное им дерьмо и продолжаю жить дальше?

Я поставила сумку на стул.

Сбоку положила папку с документами, так, чтобы не забыть, потому что завтра они мне снова понадобятся.

Я прошла в ванную, включила воду и уставилась на себя в зеркало.

Лицо было чужим. Отек под глазами, кожа тусклая, губы пересохли. Я провела пальцами по щеке и поймала себя на злости.

Мне бы десять масок, чтобы убрать это все, и все равно я не смогла бы убрать главное… выражение в глазах. Оно было таким, что мне самой стало противно.

Не жалким. Нет. Уставшим. Выжженным.

Искра погасла во мне.

Я стояла и думала, что последние годы моей жизни… это вечное надо.

Надо выдержать смену. Надо удержаться от усталости, я ведь должна.

Надо не сорваться на всех. Надо быть умной. Надо быть мудрой заботливой женой.

Надо быть удобной, чтобы дома не было войн.

Какой смысл, мы ведь так давно вместе… ай ай. и все равно елси поругаемся, то мириться придется.

И вот я стояла, смотрела на себя и вдруг отчетливо поняла, насколько я перла.

Перла на себе все, что можно. Перла, потому что так принято.

Перла, потому что «мы взрослые люди». Перла, потому что «семья». Перла, потому что не выносить сор из избы.

И чем дальше, тем меньше там было семьи, и тем больше избы. Просто дом, где я существовала рядом с человеком, который давно перестал видеть во мне женщину.

Мужчины… как бы видеть еще с них мужчин.

Последние статистики крайне удручающие.

Мужчину хвалят за то, что является базой для женщины. Мужчину хвалят за то, что сидит с ребенком или пошел с ним погулять или за то, что семью обеспечивать или посуду помыл сраную. Даже когда носки в стирку убрал - герой, блять.

Хвалят, а для нас это норма… если не сделаешь сразу плохая.

Требуют, требуют, требуют.

Все. Не могу.

Я вернулась на кухню.

Он молчал и смотрел вслед, будто боялся, что я сейчас исчезну, и тогда ему придется наконец-то отвечать за то, что он сделал.

А я бы хотела испарится.

Села. Стул скрипнул, и мне даже этот звук ударил по нервам.

— Разогреешь? — только уточнила я, потому что сил на лишние слова не было.

Он кивнул и поднялся.

Засуетился, как в зад ужаленный.

Старался. Прямо старался, показательно так.

И от этого у меня в голове всплыло то, что я даже не хотела формулировать… для своей любовницы он тоже так старался?

Или там вообще все было проще, пришел, взял, ушел, а я тут теперь смотрю, как он изображает мужа?

Циркач.

Я сидела и следила за его движениями. Как он держал вилку. Как перекладывал еду.

Как дернул плечом, когда услышал, что я выдвинула стул. Страшно чтоли?

Не бойся, бить не буду.

Андрей был рядом, но ощущался чужим мужчиной. Реально чужим. Меня передергивало от одной мысли есть с ним за одним столом, будто я сама себе подписывала бумагу о том, что все нормально и мы справимся.

А я уже не хотела справляться.

Ничерта не хотела.

Он налил вина и подвинул бокал ко мне.

— Я только чуть, немного мне.

— Хорошо… Как ты? — спросил он и посмотрел в упор.

Его взгляд давил. Раньше он так не смотрел.

Раньше это был мой муж, а теперь мудак и предатель.

А сейчас он смотрел так, будто проверял, реально ли я готова проглотить?

Проглотить готова, но ужин и свой любимый сыр, а не его действия.

Я сделала глоток.

— Послезавтра еду на похороны, вот как я.

Он замер с тарелкой в руках.

— Куда, в смысле?

— Да так… Одна женщина. По работе.

Я не стала вдаваться в подробности. Не потому что берегла тайну. А потому что не хотела делиться с ним ничем.

Он не имел на это права. Даже знать как у меня дела не имел.

Он спросил, я ответила.

И все.

Мне казалось, что он спросил из вежливости. Из той дешевой вежливости, когда человек задает вопрос, чтобы выглядеть прилично.

Его даже белый мундир не спасет, чтобы хоть на минутку стать этим самым… приличным.

Про его дела я не спросила.

И так было видно.

Весь день он был дома, и единственное, что сделал , это заказал еды. Даже в ванной не пропылесосил.

Руки отсохли наверное, на любовниц своих дрочить.

Я поймала себя на том, что замечаю это из-за обиды,а не потому что мне жизненно необходим сепр-чистый пол.

Вот он мог бы сделать хоть что-то, но нет. Зато сыр купил. Зато рыбу заказал. Зато старается сейчас, когда уже поздно.

Раньше надо было стараться, когда я умоляла быть мне мужем, а не соседом.

всегда ценят, когда теряют. И сейчас, когда чувствует, что я отдаляюсь, то действует.

Понты только дешевые, а не поступки.

Рыбки я и сама куплю.

Но я поела.

Еда была вкусной, но вкусная еда не лечит предательство.

Она не заклеивает трещины.

Она просто временно занимает рот, чтобы я молчала и не слала его на три буквы с забора.

Я поняла, что если я сейчас не скажу, то снова уйду в привычное состояние.

Промолчу, переживу, переварю, а потом буду гнить изнутри, делая вид, что я сильная.

Не сильная я.

Я положила вилку и подняла глаза на него.

— Не хочу больше жить с тобой. Собери вещи.

Он дернулся, будто я ударила его словами по лицу.

А я хотела бы леща дать, сммачного такого.

— Алл, не надо…

— Что не надо? Развестись хочу, достал ты меня. Все.

И самое страшное, что я сама удивилась собственному безразличию.

Я просто правда так чувствую.

Я сказала и почувствовала пустоту, где раньше была паника.

Я ведь боялась его потерять, а сейчас нет.

Нечего больше терять и сохранять тоже.

Я выгорела нашим союзом.

— Алл… это из-за вчера? Прости. Я вспылил, когда увидел тебя с другим.

— Нахер иди, Беркевич. Я теперь часто буду с другими.

Он побледнел, сжал челюсть.

Вот ошалел, ха.

— Алла…

В том, как он произнес мое имя, была боль.

Реально слышно было и вижно по глазам.

Но меня это не тронуло так, как должно было бы раньше.

Я увидела его боль и подумала… а мне было больно, когда ты мне изменял?

А мне было больно, когда ты предлагал мне этот бред, чтобы я шла к другим мужикам?

Ты ведь знал, что я не игрушка.

— Плевать я хотела на тебя и твоих любовниц, плевать я хотела на твой комфорт рядом со мной. Катись кабанчиком из этого дома.

Он наклонился вперед, нахмурился, щеки красным вспыхнули.

— Чтобы ты сюда без зазрения совести мужиков водила и чтобы я не мешал?

Я посмотрела на него, на его губы, на бутылку вина, на весь этот спектакль, который он устроил, не понимаю только для чего.

И вдруг поняла, что он все еще думает, что может мной управлять. Что может давить, бросать слова, проверять границы, а я буду проглатывать.

— Да, — сказала я. — Хочу трахаться с другими на этом столе.

И стукнула пальцами и своим обручальным кольцом по дереву.