37

Катя

К восьми вечера квартира наполнилась ароматом запечённой индейки, лимона и пряных трав. На плите под крышкой доходил молодой картофель, в холодильнике охлаждалось белое вино, а я уже в третий раз поправляла приборы на столе, хотя они и без того лежали безупречно ровно. Со стороны всё выглядело до неприличия по-семейному. Женщина ждёт мужчину с работы, готовит ужин, следит, чтобы ребёнок не раскидал игрушки по всей гостиной. Периодически смотрит на часы и прислушивается к звукам за дверью.

Прелесть, Аверина. Ты официально сошла с ума. Прошлой ночью воплощала в жизнь самые пошлые эротические фантазии Азаматова, утром прочитала в интернете, что являешься его очередной любовницей, а вечером приготовила ему ужин. Идеальная любовница. Круглосуточное обслуживание, полный пансион, пять звёзд.

Для полного соответствия образу оставалось встретить хозяина у порога в кружевном белье. С бельём, к моему стыду, проблем не было: на мне как раз красовался новый, совершенно неприличный комплект из последней коллекции Кристины. Коллекцию она разработала сама, хотя по секрету призналась, что некоторые идеи аккуратно позаимствовала у «Агент Провокатор» и «Бордель». Результат получился почти непристойным. Тонкое чёрное кружево облегало грудь, оставляя её практически обнажённой. При моей слишком высокой, круглой и безупречной груди — такой, чтобы никто не поверил в необыкновенную щедрость природы, — это выглядело особенно вызывающе. Соски отчётливо проступали под прозрачным узором, а узкие ремешки обрамляли грудь, перехватывали талию и спускались к бёдрам, словно нарочно указывая, куда должен скользнуть мужской взгляд. Трусики были такими же условными: крошечный треугольник прозрачного кружева спереди и две тонкие полоски, высоко лежавшие на бёдрах. Сзади ткани не было вовсе — только полностью открытые ягодицы и ремешки, подчёркивавшие их изгиб. Комплект почти ничего не скрывал. Он лишь обводил самые откровенные линии тела, превращая их в приглашение.

Такое бельё создавали не для того, чтобы мужчина медленно раздевал женщину перед сном. Оно должно было заставить его прижать её к стене прямо у порога, отвести кружево в сторону и трахнуть, не дожидаясь, пока они доберутся до спальни. Когда я увидела себя в зеркале, то на несколько секунд забыла, что комплект вообще-то должен был сводить с ума Азаматова. Честно говоря, я сама себя захотела.

Просить Кристину помочь с выбором я, разумеется, не стала. Поехать с ней в магазин и заставить лично подбирать бельё, которое потом будет снимать с меня её бывший муж, было бы уже откровенным свинством. Хотя её профессиональное мнение мне бы пригодилось. Кристина лучше всех понимала, какие три кусочка кружева способны лишить конкретного мужчину рассудка. Но сейчас речь шла о Никите. О её бывшем муже. Даже у моего морального падения должны были оставаться хоть какие-то границы. Поэтому после нашей встречи я тайком отправилась в другой бутик её сети и выбрала комплект самостоятельно.

Стоило снова подумать о Кристине, как недавняя лёгкость исчезла. Перед глазами возникло её лицо за столиком в ресторане — напряжённое, усталое, всё ещё обиженное. Горло болезненно сжалось. Она была рядом с моих четырнадцати лет. Знала обо мне всё. Мы взрослели вместе и всегда были уверены, что никакой мужчина не сможет встать между нами. А теперь она смотрела на меня почти как на чужую. И я ничего не могла с этим сделать. Я могла просить прощения за молчание, за ложь, за то, что не доверилась ей сразу. Но не могла извиниться за то, что любила её бывшего мужа. И уж тем более — за Алису. Она не была ошибкой, которую я хотела бы исправить. Она была самым желанным и любимым ребёнком на свете. Чтобы вернуть Кристину, мне пришлось бы пожалеть о двух людях, которых я любила сильнее всего. А на это я не была способна. Прошлое уже нельзя было изменить. Оставалось только надеяться, что однажды она сумеет меня простить.

Я заставила себя оборвать эти мысли. Если продолжить разбирать собственное моральное падение, можно было решить, что правильнее всего снять бельё, выкинуть ужин и вообще не открыть Азаматову дверь. На такой внезапный приступ нравственности я пока была не способна.

Разумеется, готовила я не потому, что Никита обещал вернуться. Просто после разговора с Кристиной мне нужно было чем-то занять руки. У внезапного кулинарного порыва имелись две совершенно разумные причины. Во-первых, я пыталась выбросить из головы вопрос, какого чёрта Азаматов вообще сказал Кристине, что интересовался мной ещё во время их брака. И главное — что именно он вкладывал в эти слова. Во-вторых, без индейки, картофеля и необходимости каждые пять минут проверять духовку я снова открыла бы статьи, полезла в комментарии, начала искать новые упоминания собственного имени и окончательно сошла бы с ума.

Обе причины звучали безупречно. Если, конечно, не обращать внимания на две тарелки на столе, охлаждавшееся вино и то, что последние полчаса я поглядывала на часы чаще, чем в духовку. Ладно. Существовала ещё третья причина. Самая нелепая и потому старательно вытесненная из головы. Мне хотелось приготовить ужин именно для него. Хотелось, чтобы Никита вошёл в квартиру, почувствовал запах еды и понял, что его здесь ждали. Не Алиса, не потому, что он её отец. Я.

Отвратительно, Аверина. Для завершения образа оставалось встретить хозяина у двери и нежно сказать: «Здравствуй, любимый. Я весь день тебя ждала. Ужин на столе, вино охлаждается, ребёнок накормлен. Хочешь сначала поесть или сразу посмотреть, какое бельё я для тебя надела?» Возможно, тогда меня повысят до содержанки месяца и начислят премию на ту самую карту. Я прикусила губу, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но всё-таки рассмеялась. Жаль, я совершенно не умела разговаривать подобным тоном. А ведь при моём новом статусе навык обещал пригодиться.

— Мама.

Я повернулась. Алиса стояла посреди кухни, прижимая к себе одну из моих новых туфель «Рене Каовилла» из последней коллекции — атласную, усыпанную кристаллами, на тонкой одиннадцатисантиметровой шпильке. Я медленно перевела взгляд с туфли на дочь. Это означало, что, пока я размышляла о собственном моральном падении, маленькая грабительница успела пробраться в мою гардеробную.

— Алиса, что ты там делала?

Она крепче прижала добычу к груди и посмотрела на меня с ангельской невинностью.

— Ты точно моя дочь.

Алиса опустила взгляд на туфлю, будто только сейчас обнаружила в руках незнакомый предмет.

— Мама.

— Да, мамина. Отнеси обратно, пожалуйста.

Дочь серьёзно обдумала просьбу, после чего просто разжала пальцы. Туфля с глухим стуком упала на пол. Я болезненно поморщилась, а Алиса, посчитав поручение выполненным, невозмутимо направилась к столу.

— Прекрасно. Спасибо за помощь.

Я посмотрела на сиротливо лежавшую туфлю. Вообще-то с этим бельём она смотрелась бы убийственно. Чёрное кружево, открытые ягодицы, ремешки и одиннадцатисантиметровая шпилька… На такой высоте ноги казались бы бесконечными, ягодицы — ещё круглее, а Никите осталось бы только перегнуть меня через стол и убедиться, что трусики действительно состояли из двух полосок.

Так, остановись, Аверина. Ты уже приготовила мужчине ужин, надела бельё с исключительно декоративной функцией и мысленно позволила трахнуть себя на кухонном столе. Шпильки тебя, конечно, уже не унизят, но придадут моральному падению некоторую торжественность.

Я подняла Алису на руки и поцеловала в щёку. После прогулки она быстро пообедала и уснула почти на два часа. Разговор с Кристиной, который для меня ощущался как небольшая эмоциональная катастрофа, на дочери никак не отразился. Она проснулась в прекрасном настроении, потребовала мультики и теперь была готова встречать вечер.

Телефон лежал экраном вниз на столешнице. После звонков Никиты в ресторане он больше не звонил. Только прислал короткое сообщение: «Вечером поговорим». Без обращения, без смайлика, без уточнения времени. Очень по-азаматовски. Я ответила: «Жду с нетерпением». Он ничего не написал. Возможно, сейчас ехал сюда, мысленно выбирая наиболее действенный способ объяснить мне, почему распоряжения Никиты Владимировича необходимо выполнять с первого раза. Пусть злится. Я не собиралась превращать собственную жизнь в охраняемый объект только потому, что кто-то сфотографировал нас возле ресторана.

В прихожей раздался звонок. Я замерла с бокалом в руке. Алиса сразу подняла голову и посмотрела в сторону двери.

— Динь!

Она первой выбралась из кухни и затопала по коридору. Я поставила бокал на стол и пошла следом, на ходу одёргивая полы шёлкового халата и проверяя, достаточно ли крепко затянут пояс. Не встречаю. Просто иду открыть дверь мужчине, которого совершенно случайно жду с горячим ужином и развратным бельём под халатом.

Никита стоял возле двери в чистом тёмном костюме. Значит, в Барвиху всё-таки заехал. Пиджак сидел безупречно, рубашка была застёгнута, галстук отсутствовал. В одной руке он держал телефон, в другой — ключи от машины. Алиса подбежала к нему и остановилась совсем рядом. Он посмотрел на дочь. Жёсткость лица на мгновение смягчилась. Никита убрал телефон в карман, поднял Алису и прижал к себе.

— Привет, дочь.

Она сразу ухватилась за воротник его рубашки и устроилась на руке так естественно, будто делала это каждый вечер. У меня болезненно сжалось сердце. Никита поцеловал её в висок, затем поднял глаза на меня. Всё тепло исчезло из его взгляда. Не поздоровался, не подошёл, даже не посмотрел на накрытый стол, который прекрасно было видно из прихожей. Просто несколько секунд молча рассматривал меня.

— Что? — не выдержала я.

— Ничего.

— У тебя лицо говорит об обратном.

— Моё лицо сейчас молчит из последних сил.

Я скрестила руки на груди.

— Если это из-за прогулки, можешь сразу начинать. Я морально подготовилась.

— Из-за прогулки тоже.

Слова прозвучали слишком спокойно. Вот это мне уже не понравилось.

— Что ещё произошло?

Никита опустил Алису на пол.

— Иди поиграй, Алиса. Папе нужно поговорить с мамой.

Алиса посмотрела на него, потом на меня. Кажется, даже она почувствовала напряжение. Я заставила себя улыбнуться.

— Иди, зайка. Мультики ещё не закончились.

Дочь неуверенно направилась в гостиную, постоянно оглядываясь на нас. Никита дождался, когда она отошла достаточно далеко, затем достал телефон.

— Этот твой татуированный дегенерат был здесь после вашего возвращения?

Я растерянно моргнула. Из всех возможных претензий эту ожидала меньше всего.

— Что? Ты о ком вообще?

— Я задал, блядь, простой вопрос. Твой дружок Вадим приходил в эту квартиру после того, как вы вернулись из Америки?

— Приходил.

На скулах Никиты проступили желваки.

— Когда?

— На следующий день после нашего возвращения.

Он медленно кивнул.

— И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Возможно, потому что раньше ты не спрашивал. И вообще, я не обязана докладывать тебе, кто приходит ко мне домой.

Несколько секунд Никита молча смотрел на меня так, словно я не отказалась отчитываться о друзьях, а только что призналась в государственной измене. На его щеке дёрнулась мышца.

— Азаматов, что случилось?

Он разблокировал телефон, открыл присланную ему ссылку и протянул мне. На экране была фотография, о которой я почти успела забыть. Наше общее селфи: Вадик держал Алису одной рукой, второй обнимал меня за талию, а я, прижавшись к нему плечом, фотографировала нас. Все трое смотрели в камеру и улыбались. Лицо Алисы было видно отчётливо — без размытия и попытки скрыть. Большие карие глаза, тёмные кудри, улыбка. Любой человек теперь мог рассмотреть моего ребёнка до мельчайших деталей. Под снимком крупными буквами стоял заголовок: «Миллиардер, рэпер и общая любовница: кто настоящий отец ребёнка?» Внутри мгновенно похолодело.

— Откуда у них эта фотография?

— Этим уже занимаются. Меня сейчас интересует не это.

Я подняла голову и встретилась с Никитой взглядом. Вся его злость словно ушла внутрь, оставив после себя пугающее спокойствие. Только глаза оставались тяжёлыми, почти чёрными.

— Ты с ним спала, Катя?

Я долго смотрела на него, не веря, что он на полном серьёзе задаёт мне этот вопрос. В памяти тут же всплыл разговор с Кристиной. «Дешёвая шлюха Аверина». Кажется, именно так он когда-то обо мне говорил. Видимо, с тех пор его мнение изменилось не слишком сильно.

— Нет. Я с ним не спала.

Я развернулась и направилась на кухню. За спиной послышался глухой стук телефона о консоль. Я почти дошла до кухни, когда его шаги прозвучали совсем рядом. Пальцы сомкнулись на моём предплечье, и Никита резко развернул меня к себе.

— Отпусти.

Он не отпустил. Встал вплотную, вынуждая меня поднять голову.

— Стой. Я с тобой не закончил.

— А я закончила. Если ты сомневаешься, что Алиса твоя, поедем и сделаем тест. Зачем тогда отказался от него при адвокатах? Мне скрывать нечего.

Выражение его лица мгновенно изменилось, в глазах появилась почти ярость.

— Я ни секунды не сомневался в том, что Алиса моя. Запомни раз и навсегда: она моя дочь. И больше никогда, блядь, не смей ставить это под сомнение.

— Тогда какого хрена ты спрашиваешь, спала ли я с Вадимом?

Пальцы на моём предплечье сжались сильнее.

— Потому что он держит на руках мою дочь и лапает тебя. Мне плевать, что об этом написали. Я хочу знать, какого хрена ты позволяешь кому попало себя трогать.

Во мне мгновенно вскипела злость.

— Кому попало? Вадик — мой друг. В отличие от тебя, он ждал меня в Москве два года и не вычеркнул из своей жизни только потому, что я уехала. И с какого хрена я вообще должна спрашивать твоего разрешения, прежде чем позволить кому-то ко мне прикоснуться?

Я резко дёрнула руку, но Никита не отпустил, проигнорировав мои слова продолжил:

— Фотография попала в сеть из закрытого чата, — произнёс он. — Под ней написано: «Пацаны, остепенился». Что это, блядь, означает?

— Ровно то, что написано. Вадик пошутил. Он ещё при мне сказал, что отправит фотографию друзьям и именно так её подпишет.

Его взгляд стал ещё тяжелее.

— Охрененная шутка. Он держит на руках мою дочь, обнимает тебя и сообщает друзьям, что остепенился.

— И?

Пальцы на моём предплечье сжались.

— Что «и»?

— Что ты ещё хочешь от меня услышать? Я с ним не спала. Никогда. Доказывать тебе ничего не собираюсь.

Несколько секунд Никита молча смотрел мне в глаза, будто пытался найти в них что-то ещё. Его пальцы на мгновение сжались сильнее. Я дёрнула руку, и на этот раз он отпустил.

— Разговор закончен?

Никита несколько секунд молча смотрел на меня.

— Нет. Нихрена он не закончен.

— Тогда продолжай без меня. Я больше не собираюсь это слушать.

Я повернулась и вошла на кухню. Никита пошёл следом, но остановился в дверном проёме. Какое-то время он ничего не говорил. Его молчание заставило меня обернуться. Его взгляд медленно прошёлся по накрытому столу. Задержался на двух тарелках, бокалах и бутылке охлаждённого белого вина. Потом переместился на блюдо с индейкой и картофелем.

— Ты приготовила ужин?

Что-то в его голосе заставило меня отвернуться. Я сняла с крючка прихватки, хотя доставать из духовки уже ничего не требовалось. Индейка давно была готова. Мне просто нужно было чем-то занять руки. Я не обернулась.

— Нет, Азаматов. Он сам приготовился.

— Для меня?

— Для тебя. Но после твоего допроса я сама не понимаю, зачем вообще это делала.

В кухне повисла тишина. Я чувствовала его взгляд между лопаток и злилась ещё сильнее оттого, что всего десять минут назад волновалась, понравится ли ему индейка. Никита подошёл сзади и обхватил меня за талию. Медленно, без прежней резкости, притянул спиной к своей груди и уткнулся лицом в мои волосы.

— Я всё ещё злюсь. Отвали.

Я попыталась убрать его руки, но он только крепче сомкнул их на моей талии.

— Злись.

Он отвёл волосы в сторону и прижался губами к шее. Не торопился, не пытался сразу развернуть меня к себе — просто долго целовал, медленно поднимаясь к уху и снова спускаясь к плечу. Его руки крепко удерживали меня возле себя. Я собиралась оттолкнуть его. Правда собиралась. Но тёплые губы коснулись чувствительного места под ухом, и по коже побежали мурашки. Вместо того чтобы отстраниться, я сама чуть наклонила голову, открывая ему шею. Тело снова перешло на сторону врага. Вот и вся моя принципиальность.

— Катя, — хрипло произнёс он. — Я приревновал тебя.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываюсь.

Его ладони медленно скользнули вверх по моему животу и накрыли грудь. Никита сжал её, провёл большими пальцами по затвердевшим соскам, а затем зажал их между пальцами. Я судорожно вдохнула и вцепилась в край столешницы.

— Азаматов…

Он снова поцеловал меня в шею и повторил движение — чуть сильнее. Между ног мгновенно стало горячо. Злость никуда не исчезла, но теперь к ней примешалось желание, от которого мысли начали путаться. Пальцы Никиты вдруг замерли. Он ещё раз ощупал грудь поверх халата, будто только сейчас понял, что именно находится под тонким шёлком.

— Ты в бюстгальтере?

— Нет, тебе показалось.

Никита резко развернул меня к себе, одним движением распустил пояс и распахнул халат. Его взгляд остановился на моей груди, задержался на затвердевших сосках под прозрачным кружевом, а затем медленно, с неприличным вниманием заскользил ниже: по ремешкам на талии, обнажённому животу, тонким полоскам на бёдрах. На его щеке дёрнулась мышца, но он продолжал молчать.

— Что? — не выдержала я.

Его глаза медленно потемнели.

— Это что за блядство, Аверина?

— Тебе не нравится?

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Мне очень нравится.

Большой палец Никиты провёл по соску через кружево. Затем он зажал его между пальцами и медленно перекатил, не сводя глаз с моего лица. Я резко вдохнула. По телу прошла горячая волна, и грудь невольно подалась навстречу его руке.

— Ты это для меня надела?

— Вряд ли. Я так всегда хожу.

Он сильнее сжал сосок.

— Нормально ответь.

— Да, для тебя. Но после твоего допроса доступ к телу закрыт, поэтому убрал руки.

На его лице появилось выражение спокойного мужского удовлетворения, от которого мне захотелось одновременно ударить его и прижаться ближе. Вторая ладонь скользнула по ремешкам на талии, спустилась к бедру и легла на обнажённую ягодицу. Пальцы крепко сжали её.

— И вот это безобразие из двух полосок тоже для меня?

— Нет, Азаматов. А вот это уже для курьера. Но ты, как назло, пришёл раньше.

Пальцы на моей ягодице сжались сильнее.

— Ещё одна шутка про постороннего мужика — и, как только Алиса уснёт, я загну тебя на этом столе и буду трахать так жёстко, что ты забудешь не только слово «курьер», но и имена всех остальных.

От его слов внизу живота мгновенно стало горячо. Я слишком ясно представила себя согнутой над столом: ладони скользят по столешнице, тонкая полоска кружева сдвинута в сторону — хотя сдвигать там почти нечего, — а Никита, намотав мои волосы на кулак, жёстко вбивается сзади, не оставляя в голове ни одной мысли, кроме того, как глубоко он входит.

Самое унизительное заключалось в том, что именно на это я и рассчитывала, когда надевала бельё. Не на романтический ужин и разговор по душам. Я хотела, чтобы Азаматов увидел меня, потерял остатки своей хвалёной выдержки и трахнул прямо в этих двух полосках. Почти угадала. Только в моих фантазиях он не начинал вечер с допроса о Вадике и не смотрел на меня как на подозреваемую в самых тяжких преступлениях.

Я перехватила его запястье, убрала пальцы со своей ягодицы и запахнула халат. Медленно затянула пояс, окончательно скрывая от него комплект.

— Жаль, что ты просрал эту возможность в ту самую секунду, когда вошёл в мою квартиру с недовольным лицом и решил выяснить, с кем я спала.

Взгляд Никиты опустился к тугому узлу на моей талии. Несколько секунд он молчал, словно всё ещё не верил, что обещанное ему только что действительно отобрали. Я позволила ему как следует прочувствовать потерю, затем повернулась к плите.

— А теперь садись за стол и жри индейку.

Ну да, Аверина. Примерно так ты и собиралась встретить любимого мужчину. Где-то между «здравствуй, милый» и «я весь день тебя ждала» совершенно случайно затерялось «жри индейку». Похоже, повышение до содержанки месяца тебе опять не светит. Эх. А ведь всё начиналось так многообещающе.

Я уже собиралась отойти, но Никита поймал меня за талию, развернул и легко приподнял над полом. Руки сами легли на его плечи. Он накрыл мои губы своими — медленно, глубоко, не обращая внимания на мою попытку сохранить недовольное выражение лица. Я упрямо не размыкала губ, но Никита провёл языком по нижней, вынуждая меня сдаться. Его язык скользнул в мой рот, горячо и настойчиво переплёлся с моим. Я ещё несколько секунд пыталась изображать сопротивление, а потом пальцы сами сжались на его плечах и я начала отвечать с такой же жадностью. Только тогда Никита отстранился.

— Индейка пахнет восхитительно, — произнёс он прямо в мои губы. — Ты у меня, оказывается, такая прекрасная хозяюшка.

— Азаматов, я тебе всё равно не дам. Не старайся.

На его лице появилась спокойная самодовольная улыбка.

— Аверина, ты слишком самоуверенна. Ты весь день меня ждала, обмоталась этими блядскими полосками, от которых у меня сейчас ширинка треснет, и только что целовала меня так, будто сама собиралась трахнуть прямо здесь. Так что продолжай рассказывать, что ничего мне не дашь. Меня заводит, когда ты так нагло врёшь.

Я сузила глаза.

— Поставь меня на пол и иди жрать.

Никита снова поцеловал меня, на этот раз коротко, но успел напоследок поймать языком мой.

— Какая ты у меня всё-таки нежная, Аверина. Сначала «жри индейку», потом, видимо, будет «трахай молча и заткнись».