Глава 1

Дамир

В Мадриде слишком душно. Жара стоит такая, что рубашка липнет к спине уже к обеду.

Сижу в кафе на Пласа Майор, допиваю третий эспрессо за час. Саид сидит напротив и листает документы, что-то бормочет про цифры и риски. Я киваю, но не слушаю.

Думаю о том, что нужно было остаться дома.

Переговоры завтра. Сегодня у меня свободный день. Типа отдых. Осмотр достопримечательностей, как у любого туриста.

Но мне нет до этого.

Амина звонила утром. Спрашивала, когда вернусь. Я ответил, что только через три дня. Она вздохнула. Я положил трубку.

Так живём уже три года. С тех пор, как родился сын.

Наследник. Продолжатель рода. То, ради чего всё затевалось.

Я его люблю. Наверное. Люблю, как умею. Но каждый раз, когда беру на руки, думаю не о нём.

О ней.

Хватит, Байсаров.

Делаю ещё глоток кофе. Горький, крепкий, обжигает язык. Хорошо, боль отвлекает.

Саид продолжает что-то втирать про испанский рынок и перспективы. Я смотрю мимо него на площадь. Туристы, голуби, уличные музыканты. Жизнь течёт.

А у меня внутри только пустота.

Я получил всё, что хотел, и понял, что не хотел ничего из этого.

Мотаю головой. Сейчас не время придаваться философским рассуждениям.

- Дамир, ты слушаешь? - Саид прерывается.

- Слушаю.

Вру. Не слушаю. Смотрю на площадь и вижу маленькую девочку.

Года три, может чуть больше. Тёмные, вьющиеся волосы до плеч. Платье белое в красный горошек.

Она одна стоит у фонтана.

Крутит головой, ищет кого-то. Губы дрожат, малышка сейчас заплачет.

Где, блядь, её мать?

Злюсь. Не знаю, почему злюсь. Но бесит, когда детей оставляют одних, особенно таких мелких. Это ж надо так за ребёнком не следить.

Девочка делает шаг, спотыкается. Падает на колени. Начинает плакать.

Никто не подходит.

Встаю.

- Куда? - Саид удивлённо.

- Минуту подожди.

Не жду, что скажет мой помощник. Спускаюсь с террасы, иду к фонтану. Народу целая толпа, но я пробиваюсь сквозь неё.

Девочка сидит на земле, трёт коленку. Плачет тихо, всхлипывает. Видно, что пытается сдержать боль. На коленке небольшая ссадина, кровь выступила.

Опускаюсь рядом на корточки.

- Эй. - Говорю по-русски на автомате. Не знаю даже, поймёт ли.

Она поднимает глаза.

И я замираю.

Глаза зелёные. Такие яркие. Как...

Нет.

Не может быть.

Смотрю внимательнее на её брови, форму носа.

Что-то знакомое. Слишком знакомое.

Совпадение, Байсаров. Просто совпадение.

- Упала? - Спрашиваю и улыбаюсь. Надо улыбнуться, чтобы не напугать.

Она кивает. Вытирает слёзы крохотной ладошкой.

- Больно?

Кивает снова. Нижняя губа дрожит.

- Сейчас посмотрим.

Тянусь аккуратно к коленке. Чужих детей трогать нельзя, я знаю. Но сейчас похуй на правила.

Ссадина неглубокая. Кровь уже останавливается. Ничего страшного.

- Потерпишь?

Она молчит. Смотрит на меня, изучает.

И вдруг улыбается.

Блядь.

Эта улыбка.

Я видел эту улыбку. Знаю её, и до сих пор очень хорошо помню.

Не может быть. Просто не может.

- Как тебя зовут? - Спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё сжимается в тугой узел.

- Самира.

Сердце пропускает удар, потом ещё один, и я чувствую, как кровь стучит в висках.

Самира.

Имя красивое, певучее, с мягким окончанием. Знакомое. Слишком знакомое. Похожее на моё собственное, только в женском варианте, словно кто-то специально подбирал созвучие.

- А мама где, Самира? - Спрашиваю, стараясь говорить мягко, не напугать её ещё больше после падения.

Она оборачивается, смотрит на толпу растерянными глазами, и я вижу, как плечи её поднимаются и опускаются в беспомощном жесте.

- Не знаю. Мы мороженое ели, сидели вот там, у того столика с зонтиком. Я за голубем побежала, хотела потрогать. А теперь не вижу маму.

Говорит по-русски, с лёгким певучим акцентом, который не могу сразу определить, но который делает речь какой-то особенно мягкой.

- Сколько тебе лет?

Показывает три пальца.

- Почти три.

Три года.

Считаю в уме, когда я расстался с той, кого никак не могу забыть.

Нет. Нет, нет, нет. Это невозможно.

Встаю резко, слишком резко, движение получается дёрганым, и Самира вздрагивает от неожиданности. Я заставляю себя выдохнуть, успокоиться, взять себя в руки, потому что пугать ребёнка - это последнее, что нужно сейчас. Наклоняюсь снова, стараясь выглядеть дружелюбно.

- Не бойся. Найдём маму, обязательно найдём. Хорошо?

Она кивает, доверчиво тянет ручки вверх, и этот жест настолько естественный, настолько детский, что сердце сжимается.

Хочет, чтобы я взял на руки.

Не должен. Не моё дело вообще-то. Но беру. Поднимаю осторожно, чувствуя, какая она лёгкая, почти невесомая. Она пахнет детским шампунем с запахом яблок и чем-то сладким, мороженым, наверное, клубничным или шоколадным.

Прижимается ко мне, обнимает за шею маленькими тёплыми руками, и внутри что-то рушится, какая-то стена, которую я выстраивал целых три года.

Блядь, Байсаров, держись.

Смотрю на площадь, пытаясь найти среди толпы туристов и местных женщину, которая должна искать свою дочь. Она сейчас должна быть в панике. Ищу мать, которая обязана быть где-то рядом, потому что ребёнок не мог уйти далеко.

- А как маму зовут? - Спрашиваю, продолжая осматриваться.

Самира прижимается сильнее, утыкается носом мне в плечо, и я чувствую, как её дыхание щекочет шею. Шепчет в ухо тихо, почти неслышно:

- Мама.

Смеюсь, не могу не засмеяться от этой детской логики, несмотря на напряжение.

- Понятно. А ещё как? Другие люди как её называют?

- Яся.

Мир останавливается, время замирает, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Ярослава.

Хотя может, я зря накручиваю. Она может быть просто Яся.

Но всё равно не дышу, не моргаю, просто смотрю на девочку, которую держу на руках. Снова изучаю каждую черту её лица с пугающей внимательностью.

На её глаза, зелёные, яркие, как изумруды, точь-в-точь как у Ярославы, те самые глаза, в которые я влюблялся каждый раз, когда смотрел на свою первую жену.

На волосы, тёмные, густые, вьющиеся крупными локонами, такие же, как у меня, как у всех в моей семье. Это неоспоримый генетический маркер рода Байсаровых.

На улыбку, которую она только что мне подарила, точная копия моей жены. Улыбки, которую я помню наизусть, которая преследует меня в снах уже два с половиной года.

Боже, блядь.

Это несовпадение. Это невозможно.

Считаю снова, уже медленно, методично, раскладывая по полочкам.

Девочке Три года. Та ночь перед отъездом была почти четыре года назад - последняя ночь, когда мы были вместе, когда я любил её так отчаянно, словно прощался навсегда.

Она ушла на следующий день. Я отпустил, потому что так было надо, потому что не мог её защитить, потому что боялся за её жизнь. Сказал не возвращаться, произнёс те слова, которые убили нас обоих.

А она молчала тогда. Просто молчала.

Молчала, потому что уже знала о своей беременности.

Знала, что носит моего ребёнка.

От меня. Моего.

Руки дрожат. Прижимаю девочку сильнее. Она не против. Кладёт голову мне на плечо.

- Самира? - Зову тихо. Она поднимает голову. Смотрит на меня. - А папа у тебя есть?

Вопрос тупой, детский, но я должен услышать ответ из её уст, должен убедиться окончательно.

Она мотает головой, локоны разлетаются в стороны и щекочут мне лицо.

- Нет. Только мама. И бабушка Лара. И дедушка Хосе.

- А про папу мама что говорит? - Продолжаю допрос, хотя внутри уже всё кричит, всё понимает.

Задумывается, морщит носик, пытается вспомнить точные слова. Серьёзно так, по-взрослому, будто решает сложную математическую задачу.

- Говорит, что папа далеко живёт, в другой стране. И не может приехать к нам, потому что там у него важные дела. Но он любит меня. Очень-очень сильно. Мама так сказала.

Слова входят в меня медленно, методично, как ножи, которые втыкают один за другим, каждый в новое место. Больно. До невозможности больно.

Но злюсь не на неё, хотя должен бы. Злюсь на себя - за то, что оттолкнул, за тот звонок, за слова, которые произнёс тогда. На ситуацию, которая загнала нас обоих в угол. На весь этот гребаный мир, где невозможно просто любить человека и быть с ним.

Самира снова прижимается, обнимает крепче, как будто чувствует моё состояние и пытается утешить.

- Ты хороший дядя. - Шепчет мне на ухо, по-детски искренне. - Мама говорила, что хорошие дяди бывают редко.

Не отвечаю. Не могу выдавить из себя ни слова, потому что комок в горле мешает дышать.

Смотрю на площадь сквозь пелену, которая застилает глаза. И вижу её.

Ярославу, мою жену.