Глава 2

Ярослава бежит, почти летит между людьми, расталкивая туристов. Волосы растрепались, выбились из хвоста, развеваются за спиной. Лицо бледное, как мел, глаза полные паники. Кричит что-то неразборчиво, зовёт дочь, ищет в толпе отчаянно.

Останавливается резко, замирает на месте. Смотрит в мою сторону, и я вижу, как расширяются её зрачки, как застывает лицо.

Наши взгляды встречаются через площадь, через толпу. Время замедляется.

Она замирает, превращается в статую.

Я тоже не двигаюсь, просто стою и смотрю на женщину, которую любил больше жизни. Люблю до сих пор, если честно признаться себе.

Самира поворачивает голову, следит за моим взглядом и вдруг вскрикивает радостно:

- Мама! Мамочка, я тут!

Кричит, тянется к ней маленькими ручками, и я чувствую, как она вырывается из моих объятий.

Ярослава не двигается с места, просто стоит и смотрит на меня с выражением, которое невозможно описать. То на дочь, то обратно на меня снова.

Делаю шаг к ней, заставляя себя двигаться, хотя ноги ватные. Потом ещё один шаг, и ещё. Останавливаюсь в метре от неё, так близко, что вижу каждую веснушку на её носу, каждую ресницу.

Молчим оба, и тишина между нами такая плотная, что все звуки исчезают.

Самира дёргается в моих руках, хочет к матери. Я отпускаю её медленно, неохотно, чувствуя, как она соскальзывает вниз. Она бежит и обнимает Ярославу за ноги крепко-крепко.

- Мама, я упала и коленку разбила! Но дядя помог! Он очень хороший, правда-правда.

Ярослава наклоняется механически, берёт дочь на руки осторожно, словно боится, что она разобьётся. Прижимает так крепко, так отчаянно, будто боится потерять снова, будто всё ещё не может поверить, что нашла.

Но смотрит на меня, не отрывает взгляда. И в глазах читается всё - страх, вина, отчаяние, боль, которые накопились за всё это время.

Она изменилась.

Четыре года срок небольшой, но я вижу разницу сразу. Острую, бьющую по глазам.

Волосы длиннее, собраны в небрежный хвост, из которого выбиваются пряди. Раньше она всегда укладывала их идеально. Теперь растрёпанные, живые, и я хочу запустить в них пальцы, как раньше.

Скулы обозначились резче. Губы всё такие же полные, чуть припухшие, и я ненавижу себя за то, что помню их вкус.

Больше всего изменения заметны в её фигуре.

Она всегда была стройной, почти хрупкой. Теперь бёдра шире, грудь полнее. Материнство изменило её тело, сделало женственнее, округлее в нужных местах. Джинсы облегают так, что приходится заставлять себя смотреть в лицо.

Она стоит передо мной, в её глазах та же зелень, но в них больше нет наивности, которая была три года назад. Есть усталость, настороженность.

Она выживала без меня. Растила ребёнка одна. Стала другой.

И ещё более желанной.

Не должен думать об этом. Не сейчас. Но тело реагирует само, вопреки разуму. Кровь стучит в висках, в паху появляется тяжесть, которую игнорировать невозможно.

Она поднимает подбородок, этот упрямый, знакомый жест. Раньше он меня бесил и заводил одновременно. Сейчас, только заводит.

Я делаю шаг. Она напрягается, но не отступает.

Её запах чувствую его даже через метр расстояния. Что-то цветочное, лёгкое.

Но эффект тот же. Хочу подойти ближе, вдохнуть полной грудью, зарыться лицом в её волосы.

Губы дрожат, когда она говорит. Пытается выглядеть сильной, но я вижу, что под этой маской она та же. Ранимая. Моя.

Была моей.

Будет снова.

И эта белая кожа. Тонкая, с едва заметным румянцем. Я помню каждый сантиметр. Помню, как она вздрагивала под моими губами.

Открываю рот, пытаюсь что-то сказать, выдавить хоть слово. Хочу много чего сказать. Например, накричать, потребовать объяснений, спросить «за что», «почему», «как ты могла».

Но выходит только:

- Ничего не хочешь объяснить, Ярослава.

Голос выходит чужой, холодный, жёсткий, как лёд, хотя внутри всё горит.

Она не отвечает, только обнимает дочь сильнее, прячет лицо в её волосах.

- Почему молчишь? Сказать нечего?

Самира поднимает голову, смотрит на мать с детским непониманием происходящего.

- Мама, почему дядя злой? Он же хороший был.

Ярослава гладит её по голове дрожащей рукой, не отрывает от меня взгляда, в котором плещется что-то, чего я не могу прочитать.

- Не злой, зайка. - Наконец произносит, и этот голос слышу вновь. Голос, который я помню наизусть, который слышал в своих снах столько раз. - Просто... устал. Дядя очень устал.

- Устал? - Повторяю с горечью, почти смеюсь, и звук получается истеричный, ломаный. - Да я … не устал. Я в полном … оттого, что только что узнал.

Еле сдерживаю мат, хотя мне сейчас абсолютно похуй на приличия и правила.

- Извините, нам пора.

- Стой, Ярослава. - Обрываю резко, делаю шаг назад, потому что если останусь рядом, сорвусь окончательно. - Просто скажи мне правду. Только правду, без оправданий. Она моя?

Молчание между нами растягивается на вечность.

- Вы что-то попутали. Это моя дочь и больше ничья.

Она резко разворачивается и исчезает в толпе.

Стою посреди площади и не понимаю. Что это блядь только что было?

Какое-то виденье?

Я что перегрелся?

Нет. Это точно была Ярослава, моя жена.

Разворачиваюсь резко, почти дёргано, и ухожу быстрым шагом, не оборачиваясь, не давая себе шанса передумать. Быстро, почти бегом, пробиваясь сквозь толпу туристов.

Потому что, если обернусь сейчас, сорвусь окончательно. Наделаю таких дел, о которых потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Возвращаюсь к столику длинными шагами, почти бегом. Саид поднимает голову от документов, смотрит вопросительно, изучающе, видит моё лицо и замирает.

- Всё нормально? - Спрашивает осторожно, понимая по моему виду, что точно не всё.

Киваю автоматически, опускаюсь на стул. Достаю телефон трясущимися руками, почти роняю его на стол. Экран расплывается перед глазами, буквы прыгают, сливаются в одно пятно.

Почему? Зачем? Какого, хрена?

Знаю почему, ответ лежит на поверхности, очевидный и болезненный.

Потому что я сказал не возвращаться назад. Сказал, что Амина беременна. И таким образом отрезал все пути к себе, захлопнул дверь, выставил за порог.

А она молчала тогда. Не сказала, что тоже носит моего ребёнка под сердцем. Просто приняла мои слова как приговор и исчезла из моей жизни навсегда.

Молчала, потому что я не дал ей шанса сказать.

Хочу винить её, злиться, ненавидеть за молчание. Хочу найти виноватого, на кого можно излить всю эту ярость.

Но виню только себя, потому что я первый отказался, я первый сдался, я первый поставил крест на нашем браке.

Нажимаю на экран. Телефонная книга открывается медленно, тормозит. Её номер всё ещё там, на своём месте, в самом верху избранных. Никогда не удалял его, даже когда должен был, даже когда пытался забыть.

Палец зависает над кнопкой вызова, замирает.

Позвонить прямо сейчас?

Сказать что? Накричать? Потребовать объяснений, которые и так понятны?

Требовать свои права на дочь, о которой узнал пять минут назад?

Саид что-то говорит рядом, пытается привлечь внимание, но я не слышу его слов сквозь шум в ушах. Не слышу ничего, кроме стука собственного сердца.

Смотрю на площадь сквозь дымку ярости.

И я понимаю с леденящей ясностью: эта встреча была случайной, не запланированной, один шанс из миллиона.

Но последствия будут необратимыми, разрушительными, как цунами.

Потому что теперь я знаю правду.

Знаю, что у меня есть дочь, которую я никогда не держал на руках младенцем.

И я не отдам её теперь. Никому и никогда. Ни за какие деньги мира.

Даже если для этого придётся разрушить всё, что так тщательно построил за эти четыре года, брак с Аминой. Видимость семейного благополучия, хрупкий мир между кланами.

Потому что теперь всё в моей жизни становится вторичным.