Глава 2. Босс снова рядом

Слово повисло в переговорной слишком ясно, слишком лично, слишком не по правилам этого холодного офиса.

Алина почувствовала, как у нее внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. На нее смотрели. Пока еще не с интересом — просто с тем коротким любопытством, которое возникает, когда в хорошо отлаженном механизме вдруг что-то дает сбой. И хуже всего было то, что сбой этот прозвучал голосом Максима.

Он тоже это понял.

Едва заметно изменился в лице. Не так, чтобы кто-то посторонний наверняка уловил, но Алине хватило и этого микроскопического движения — жестче легли скулы, потемнел взгляд, будто он сам мысленно захлопнул дверь, которую по ошибке на секунду распахнул перед всеми.

— Простите, — спокойно произнес Максим, переводя взгляд с нее на лежащую перед ним папку. — Продолжим.

Вот так просто.

Не “Алина”. Не еще один вопрос. Не вспышка. Не личное. Одним ровным, безупречно выверенным тоном он стер эту секунду, вернул в комнату деловой ритм и снова стал тем самым генеральным, под которого подстраивались чужие голоса, осанки и дыхание.

Алина медленно села.

Колени все же дрогнули. Она незаметно сжала их сильнее, упираясь каблуками в пол. Хотелось встать и уйти. Немедленно. Не из компании — из этой комнаты, из этого этажа, из этого утра, которое только что раскололось пополам. Но уйти сейчас значило признать слабость. Показать всем. Показать ему.

А он не увидит этого.

Никогда больше.

— Итак, — Максим перевернул страницу, словно ничего не произошло, — в ближайшие месяцы компания входит в чувствительный период. У нас будет несколько крупных переговорных кампаний и один сложный проект, который потребует полной концентрации от блока коммуникаций. Я не терплю небрежности. И не люблю, когда личные обстоятельства мешают делу.

Последняя фраза прозвучала в пространство, но Алина почувствовала ее кожей. Будто он не просто говорил, а ставил между ними первую новую границу — жесткую, официальную, удобную для него.

Она смотрела в блокнот, не видя строчек.

Личные обстоятельства.

Когда-то для него так называлось все, что было для нее жизнью.

Он говорил еще что-то — про сроки, координацию, вертикаль согласования, отчеты напрямую на его стол. Коллеги слушали, записывали, задавали редкие вопросы. Алина молчала. Ей казалось, что если она сейчас откроет рот, то вместо нормального голоса услышит собственное сердце.

Максим больше не смотрел на нее. Или смотрел так, что она не замечала. Это было почти обидно в своей точности: он уже успел вернуть себе контроль, а она все еще собирала себя по кускам, как после удара.

Когда совещание подошло к концу, сотрудники начали подниматься, сдвигать стулья, собирать папки. Обычный шум делового утра. Обычная жизнь. Только у Алины в голове гудело так, будто рядом работал трансформатор.

Она уже взялась за сумку, когда услышала:

— Орлова, задержитесь.

Не “Алина”. Не “пожалуйста”. Даже не взгляд — просто короткий приказ, брошенный через стол тем же голосом, которым он, наверное, закрывал контракты и увольнял людей.

Пара человек невольно обернулась. Ирина Павловна тоже. На ее лице мелькнуло что-то похожее на удивление, но исчезло раньше, чем стало читаемым.

Алина подняла глаза.

Максим стоял у стола, одной рукой закрывая папку. Его лицо было спокойным. Таким спокойным, что ей захотелось швырнуть в него этот чертов блокнот.

— Ирина Павловна, через десять минут у меня материалы по медийному блоку, — сказал он, не глядя на Алину.

— Да, Максим Андреевич.

Все вышли. Переговорная опустела быстро, почти бесшумно. Дверь закрылась. И только тогда Алина поняла, что осталась с ним одна.

Она выпрямилась.

— Если вы хотите обсудить мое увольнение, это можно сделать сразу.

Максим поднял на нее взгляд.

Теперь между ними не было длинного стола, чужих лиц и стеклянных бутылок с водой. Только несколько шагов воздуха, который вдруг стал слишком плотным.

— Ты всегда входишь в новую работу с заявлением на увольнение? — тихо спросил он.

Этот голос она помнила слишком хорошо. Спокойный. Сдержанный. Опасный именно тогда, когда становился тихим.

— Не в каждую, — отрезала Алина. — Только в ту, где генеральный — мой бывший муж.

У него дрогнула челюсть. Совсем немного.

— В этой компании, — произнес он после короткой паузы, — для тебя я генеральный. И ничего больше.

— Серьезно? — у нее вырвался короткий, почти беззвучный смешок. — Удобно.

— Удобно будет всем, если ты тоже это поймешь.

Он обошел стол и остановился ближе. Не вплотную, не переходя границу откровенного давления, но достаточно, чтобы она снова ощутила то старое, ненавистное: Максим заполнял собой пространство. Когда-то ей нравилось в нем это чувство силы. Сейчас хотелось выставить между ними стену.

— Я не собиралась сюда устраиваться к тебе, — сказала Алина. — И если бы знала...

— Не устраивалась. Ко мне. — Он отчеканил последние слова, будто исправлял опасную неточность. — Ты устроилась в холдинг. Твое резюме прошло через отдел кадров и руководителя блока. Лично я фамилию “Орлова” не связывал с тобой.

У нее внутри болезненно кольнуло.

Значит, не следил. Не искал. Не знал. Конечно. Было бы странно ожидать другого. Но все равно это задело — глупо, унизительно, по-живому.

— Тогда вопрос закрыт, — сказала она. — Вы меня не ждали, я вас — тем более. Я уйду сегодня.

Максим посмотрел на нее внимательно, слишком внимательно.

— Нет.

Это прозвучало без нажима, без повышения голоса. Тем опаснее.

— Что значит — нет?

— Это значит, что ты не уйдешь сегодня только потому, что увидела меня.

Алина стиснула пальцы на ремешке сумки.

— Вы ошибаетесь. Я уйду не потому, что увидела вас. А потому, что не собираюсь снова зависеть от человека, который однажды уже решил за меня все.

Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то темное. То ли раздражение, то ли то старое, почти мужское упрямство, с которым он всегда шел напролом, если считал себя правым.

— Ты уже зависишь, — произнес он. — От этой работы. Иначе сюда бы не пришла.

Удар был точным. Бесстыдно точным.

Она замерла.

Вот оно. То, что он умел лучше всего. Видеть слабое место и нажимать именно туда.

— Не смейте, — очень тихо сказала Алина.

— Что? Называть вещи своими именами?

— Делать вид, что понимаете мою жизнь.

— А я и не делаю вид. Я смотрю на факты.

— Конечно. Вы всегда любили факты, когда нужно было не замечать чувства.

Он отвел взгляд на секунду, будто сдерживая что-то. Потом снова посмотрел на нее — уже холоднее, жестче.

— Достаточно, Алина.

Она вздрогнула от собственного имени. Не от громкости — от того, как низко и глухо оно прозвучало.

— Это рабочее место, — продолжил он. — Я не собираюсь устраивать здесь разбор прошлого. Ты квалифицированный сотрудник. Отделу нужны люди. Ты остаешься.

— Вы мне приказываете?

— Я принимаю кадровое решение.

— Вы не имеете права.

— Имею, — ровно ответил Максим. — И использую его. Если через неделю ты захочешь уйти по результатам работы — обсудим. Но истерического ухода в первый день не будет.

Слово “истерического” полоснуло сильнее, чем если бы он повысил голос.

Алина шагнула к нему сама, не удержавшись.

— Не смейте называть меня истеричкой.

Он не отступил. Только опустил взгляд на ее лицо, и на миг ей стало невыносимо тесно в собственной коже. Как раньше, когда он приближался слишком близко и весь мир сужался до его дыхания, его рук, его силы. Только тогда это было желанно. А теперь — опасно.

— Тогда не веди себя так, — тихо сказал он.

Она ненавидела его в эту секунду. За спокойствие. За точность. За то, что у него снова получалось вытаскивать из нее самую худшую, самую незащищенную часть.

— Вы не изменились, — бросила Алина.

— А ты? — Он задержал взгляд на ее лице, будто искал в нем все потерянные годы. — Ты действительно думаешь, что можешь просто исчезнуть снова?

Вопрос прозвучал слишком лично. Слишком не по правилам, которые он сам только что установил.

Алина почувствовала, как внутри поднимается злость — горячая, спасительная.

— Снова? — переспросила она. — Это я исчезла?

Максим молчал.

И в его молчании вдруг стало слишком много прошлого. Того самого, которое оба сейчас не могли позволить себе вынести на свет. Не здесь. Не сейчас.

Алина первой отступила. Потому что еще секунда — и разговор сорвется туда, откуда уже не вернешься к деловому тону.

— Я буду работать, — сказала она, заставляя голос звучать ровно. — Но только потому, что мне нужна эта работа. Не потому, что вы так решили.

— Мне безразличны твои причины, — ответил Максим.

Ложь.

Она увидела это по тому, как слишком неподвижно он стоял.

Но разбирать эту ложь у нее не было сил.

— Отлично, — сказала Алина. — Тогда и вам должно быть безразлично все, что не касается моих задач.

— Если это не повлияет на работу — да.

— Не повлияет.

Он кивнул, будто ставил подпись под очередным пунктом договора.

— Хорошо. Через час Ирина Павловна введет тебя в проект. Все доступы оформят сегодня. И еще, Алина...

Она уже взялась за ручку двери, но обернулась.

Максим смотрел на нее тем взглядом, от которого у нее когда-то перехватывало дыхание. Сейчас он просто делал больнее.

— На людях — только по имени-отчеству. Для всех. Особенно для тебя.

У нее внутри дрогнуло что-то горькое.

— Не беспокойтесь, Максим Андреевич, — сказала она. — Это последнее, с чем у меня будут трудности.

Она вышла раньше, чем он успел ответить.

Коридор встретил ее прежней прохладой, ровным светом и дорогой, выверенной тишиной. Только внутри у нее все было слишком громко. Она не сразу поняла, куда идет, и очнулась уже в дамской комнате, у раковины, вцепившись пальцами в мраморную столешницу.

Из зеркала на нее смотрела женщина с бледным лицом, слишком прямой спиной и глазами, в которых снова было то, что она так долго из себя вытравливала: старый страх.

Алина открыла воду и подставила ладони под ледяную струю.

Нет.

Нет, не так.

Она не имеет права сейчас развалиться. Ни здесь, ни потом. Не после всего, что уже пережила. Не после ночей с температурой у Сони, когда приходилось одной держать ребенка на руках и искать круглосуточную аптеку. Не после того, как она училась заново жить без чьей-то фамилии, денег, защиты и даже без привычки думать о себе как о части пары.

Максим был прошлым. Опасным, живым, внезапно вернувшимся — но прошлым.

Только тело об этом, кажется, забывало быстрее головы.

Телефон в сумке зазвонил так резко, что она вздрогнула.

Света.

Алина ответила мгновенно.

— Да?

— Извините, что в рабочее время, — быстро заговорила няня. — Соня не плачет, ничего такого. Просто обиделась, что вы утром даже нормально не обняли ее. Теперь говорит, что мама про нее забыла.

У Алины болезненно сжалось сердце.

Конечно. Утром она торопилась, нервничала, застегивала пальто одной рукой, другой искала ключи, а Соня сонно тянулась к ней с подушки и просила еще пять минут полежать рядом. Алина поцеловала ее на ходу, обещала вечером мороженое — и вылетела из квартиры.

— Дай ей меня, — тихо сказала она.

— Сейчас.

В трубке зашуршало, потом раздался обиженный детский голос:

— Мам?

И весь холод этого дня вдруг треснул.

— Я здесь, котенок.

— Ты долго.

— Я знаю. Прости меня.

— Ты на работе?

— На работе.

— Там плохая работа?

Алина невольно улыбнулась сквозь усталость.

— Почему плохая?

— Потому что ты говоришь грустным голосом.

Она прикрыла глаза.

Пятилетний ребенок всегда попадал в самое сердце быстрее любого взрослого.

— Уже не грустным, — мягко сказала Алина. — Ты поела?

— Да. И платье надела. Розовое.

— Я догадалась.

Света что-то сказала на заднем плане, Соня зашептала в сторону, потом снова вернулась в трубку:

— А вечером ты придешь быстро?

— Постараюсь.

— Не постарайся, а приди, — серьезно поправила дочь.

Алина тихо рассмеялась.

— Хорошо. Приду.

После звонка ей стало легче. Не сильно. Но достаточно, чтобы собрать лицо, поправить волосы и снова войти в рабочий ритм. Именно так Соня всегда и действовала на нее — будто маленькой теплой ладошкой выправляла то, что взрослый мир успевал в ней сломать.

Остаток дня потянулся тяжело и странно. Ирина Павловна действительно ввела ее в проект — быстро, сухо, с той деловой доброжелательностью, за которой скрывалась жесткая требовательность. Алина слушала, задавала вопросы, открывала документы, знакомилась с внутренней системой, получала доступы, делала заметки. Работать оказалось проще, чем думать.

Но даже когда Максим не появлялся рядом, она чувствовала его присутствие — в тишине, которой тут подчинялись, в редких фразах сотрудников: “Максим Андреевич уже видел”, “Максим Андреевич не согласует”, “Максим Андреевич просил сократить”. Он был не просто начальником. Он был настроением всего этажа.

Ближе к вечеру, когда глаза начали уставать от экрана, Алина позволила себе на секунду проверить телефон. От Светы пришло несколько фотографий: Соня в том самом розовом платье, с растрепанной косой и серьезным лицом раскладывала на ковре игрушечную посуду. На последнем снимке она смотрела прямо в камеру и хмурилась так сосредоточенно, что Алина невольно задержала палец на экране.

Папины глаза, сказал когда-то акушер, еще в роддоме, просто чтобы сделать комплимент красивому младенцу. Алина тогда устало улыбнулась и промолчала. Ей казалось, что все дети в первые дни похожи на маленьких сердитых старичков, и ни о каких глазах там вообще говорить невозможно.

Потом Соня росла, и сходство иногда проступало слишком резко. Не всегда. Не во всем. Но в отдельных поворотах головы, в упрямо сжатых губах, в том, как темнел взгляд, когда она чего-то добивалась, Алина вдруг видела то, от чего приходилось отводить глаза.

Поэтому она почти никому не показывала фотографии дочери. Не из суеверия. Из осторожности.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз — видеозвонок.

Света

.

Алина нахмурилась и встала из-за стола.

— Я на минуту, — бросила она девушке из соседнего ряда и вышла в коридор.

Связь была неустойчивой. Экран мигнул, показал потолок, чужой локоть, кусок кухни, потом — растрепанную макушку Сони.

— Мам! Мам, смотри! — завопила дочь раньше, чем Алина успела что-то сказать.

— Тише, я тебя вижу.

— Нет, не видишь! У меня зуб качается!

Соня ткнула лицо слишком близко к камере. Алина невольно улыбнулась и прижала телефон ближе.

— Дай посмотреть.

— Вот!

В коридоре шаги были почти не слышны. Она не заметила, как кто-то подошел, пока рядом не остановилась чужая тень.

— Орлова, документы по...

Голос Максима оборвался.

Алина вскинула голову.

Он стоял в нескольких шагах, видимо, выйдя из своего кабинета или из соседней переговорной, и смотрел не на нее — на экран ее телефона.

На Сонино лицо, заполнившее почти весь дисплей. На серьезные темные глаза, на упрямо поджатый рот, на детскую складку между бровями, которая появлялась у дочери всякий раз, когда она чего-то требовала слишком настойчиво.

Максим замер.

Не просто остановился. Именно замер — как человек, которого на ходу ударило чем-то неожиданным и слишком точным.

Соня, ничего не замечая, счастливо продолжала в экран:

— Мам, а еще Света сказала, что если зуб выпадет, мне фея даст деньги! Ты слышишь? Деньги!

Алина не слышала уже ничего.

Только видела, как странно, почти неверяще меняется лицо Максима, пока он смотрит на ее дочь.