39

Я целый день хожу по квартире как по узкому мосту над пропастью – осторожно, медленно, боясь сделать лишний шаг.

Всё внутри дрожит, и я никак не могу заставить себя остановиться и расслабиться хотя бы на минуту. Встреча назначена на семь вечера, но уже с обеда мои ладони влажные, и я то хожу по гостиной, то возвращаюсь на кухню, то снова брожу по коридору. Сегодня суббота, и Слава проводит день с нами. Он следит за мной внимательным взглядом, но старается не вмешиваться, только время от времени кладёт ладонь мне на плечо. Знает, что я должна сама пережить мои мысли и ощущения, и что если он вмешается и навяжет мне свои мысли, то потом станет только хуже.

А я… я просто не знаю, как разобраться в моих чувствах.

Моя мать. Мать, которая всю жизнь стояла за спиной отца, словно маленькая, слабая тень большого человека. Мать, которая не подняла голоса, чтобы защитить меня, когда он давил, приказывал, запрещал, унижал. Мать, которая предпочитала делать вид, что всё хорошо, лишь бы не нарушить покой отца и его правила.

Мать, которую я люблю до боли, но от которой слишком долго ждала хоть какого-нибудь шага навстречу и поэтому перестала верить, что он когда-нибудь произойдёт.

И вот теперь это произошло.

Я не знаю, радоваться мне или прятаться.

– Соня, – произносит Слава мягко, кладя мне ладонь на плечо. – Пойдём на кухню и поговорим о чём-нибудь, пока я убираю со стола.

– Я… – Слова тонут где-то глубоко в горле. – Я не могу сейчас думать ни о чём другом. Не знаю, что сказать маме.

– Так и скажи, – отвечает он уверенно. – Не надо ничего придумывать заранее. Скажи, что не знаешь, что ответить, и тебе нужно время подумать. Вот и всё.

Он говорит спокойно, просто, уверенно – а я держусь за его голос, как за источник силы. И мудрости.

К маминому приходу я волнуюсь так сильно, будто собираюсь не с матерью встречаться, а проходить экзамен на выживание. Для чего-то переодеваюсь, хотя сама толком не понимаю, с какой целью это делаю.

Дети уже знают, что к нам придёт бабушка, и очень радуются. Наверняка это потому, что они ждут подарков, однако я вижу в этом доказательство того, что я поступаю правильно. Как говорится, попытка не пытка.

Я жду маминого прихода, но всё равно, звонок в дверь раздаётся неожиданно – слишком рано, слишком резко. У меня мгновенно подкашиваются ноги.

Слава идёт открывать, а я стою, держась за спинку стула.

– Дыши! – говорит он, оглядываясь на меня с улыбкой.

Слышу мамин голос в прихожей.

– Здравствуйте, Слава. Очень приятно снова вас видеть…

Мама не успевает развить эту тему, потому что малыши набрасываются на неё с обнимашками, новостями и вопросами о подарках.

Мне становится жарко, холодно, тесно и сладко одновременно. Я выхожу в коридор, и время делает странный рывок: будто меня швыряет из настоящего в прошлое.

Мама стоит на пороге – маленькая, ссутулившаяся, но в глазах что-то новое. Что-то, чего прежде не было.

Она говорит тихо:

– Сонечка.

И у меня перехватывает дыхание.

Уже в этот момент я знаю, что дам ей шанс. И второй, и даже третий.

Слава уводит детей в гостиную, а мы с мамой идём на кухню. Садимся за стол, пьём чай и разговариваем, как делали когда-то очень давно, до того, как я необратимо разочаровала отца. Увы, теперь между нами лежат годы молчания, разочарования и боли.

Мама держит чашку в руках, но не пьёт. Наконец ставит её обратно на блюдце и выдыхает так тяжело, будто сейчас скажет правду, которую несла на себе всю жизнь.

– Я… я очень виновата перед тобой, – говорит она. Её голос дрожит, срывается, вибрирует от эмоций. – И я знаю это, чувствую свою вину каждый день, как тяжёлую ношу. И знаю, что не имею права просить у тебя ничего, особенно прощения.

Она опускает взгляд, и я внезапно вижу не мать, которая меня предала, а женщину, которая давно уже состоит из сплошных трещин.

Она продолжает:

– Когда я была молодой, я пыталась спорить с твоим отцом. Правда пыталась. Он… он всегда был таким. Жёстким. Тяжёлым. Он не терпел возражений. Я пыталась бороться, возражать, даже однажды мечтала о свободе… Знаешь, я даже не могу вспомнить, как это… мечтать. Я настолько привыкла подчиняться и делать то, что мне велят, что… порой мне страшно оставаться наедине с самой собой. Как будто меня вообще не осталось. Понимаешь… Мой отец, твой дед, был таким же. Военным, командиром – в доме и на службе. Он считал, что женщины должны слушаться, подчиняться. И мы с матерью не считали себя вправе ему возразить. Я всегда росла так и привыкла… – Она выдыхает, губы дрожат. – Когда мой отец сказал, что нашёл мне мужа… я пыталась возразить. Даже пыталась бежать из дома, собрала вещи… но в последний момент не смогла. Я так и знала, что отец выбрал мужчину, похожего на него, и я оказалась права. Твой отец оказался точно таким. И я сдалась, продолжала жить так, как меня научили… только теперь уже с мужем…

Я закрываю глаза – мне больно, но я слушаю. И киваю, потому что верю, что корни маминого подчинения и бессловесной, безвольной покорности уходят глубоко в её юность и даже детство.

– Я привыкла так жить и… очень боялась перемен. Когда столько лет живёшь, не поднимая головы, потом, вырвавшись на свободу, не узнаёшь ничего вокруг. А потом… – Мама глубоко вздыхает. – Потом я услышала, как ты споришь с отцом. Как ты уходишь. Как защищаешь себя и детей. Как говоришь «нет». Как живёшь сама. Я стояла рядом с отцом, когда ты с ним порвала, поэтому слышала весь ваш разговор. И мне стало стыдно. За то, что я не стала для тебя тем, кем должна быть мать. За то, что я оставалась рядом с тираном, вместо того чтобы быть рядом с дочерью.

Она закрывает лицо руками.

– Я ушла от него, Соня. На прошлой неделе. Сейчас живу у подруги. Я не знаю, правильно ли я делаю, но… но я не могу больше. Не могу жить с самой собой… так.

Между нами тишина, плотная, как одеяло. Кажется, ещё немного – и она заглушит звуки и не позволит нам слышать друг друга.

– Я буду стараться, – шепчет мама. – Если ты разрешишь… если даст Бог… чтобы ты когда-нибудь смогла меня простить. И позволила видеться с тобой и с внуками.

Слова проникают в меня медленно, как вода через плотную ткань. Я не знаю, что сказать. Внутри столько боли, обиды, прошлого отчаяния – но под всем этим лежит огромная, мучительная, настоящая любовь. Безусловная любовь ребёнка к матери, пусть даже несовершенной, но всё же.

– Я… я не знаю, смогу ли тебя простить, – говорю честно.

Мама кивает, даже не пытаясь возражать.

– Если так, то я пойму. Конечно же, пойму. Но хочу чтобы ты знала, что я очень по тебе скучала.

Мама всхлипывает. Я непроизвольно тянусь к ней. Поднимаюсь, подхожу, и мы обнимаемся – осторожно, как две женщины, которые всю жизнь были разделены стеной, но наконец услышали друг друга.

Мы возвращаемся в гостиную и окунаемся в идущую там игру в пиратов. Мама смеётся сквозь слёзы, подхватывает Тиму на руки, одновременно гладя Диму по голове.

Мальчишки завязывают маме один глаз, потому что, по их представлениям, все пираты одноглазые. Они берут маму на корабль, построенный вместе со Славой, в качестве пиратского юнги.

Я смотрю на них, и что-то внутри меня медленно, неуверенно начинает оттаивать.

Ловлю вопросительный взгляд Славы и киваю.

Да, всё прошло хорошо. Лучше, чем могло быть, это точно.

Мама играет с внуками, смеётся. Сначала подметает палубу, потом чистит пушку и стирает паруса...

Когда мама наконец уходит, она задерживается в дверях и говорит тихо, чтобы слышала только я.

– Я больше не волнуюсь за тебя, Соня. Ты… ты в хороших руках.

Я моментально краснею.

Я – в руках?

Бросаю взгляд на Славу, но он только улыбается – спокойно, мягко, тепло.

И я понимаю: да, я в хороших руках.