38

Я опускаю взгляд на свои руки, на переплетённые пальцы…

Извиниться… мама хочет передо мной извиниться.

Это звучит так же неправдоподобно, как новость, что солнце вдруг решило взойти на севере.

Мама всегда стояла рядом с отцом, единым фронтом, была его бессловесной тенью. Молчала, когда он давил на меня, хмурилась, когда я пыталась защитить себя и возразить отцу. Когда я противостояла ему в важных ситуациях или в мелочах. Женщина, которая отводила глаза, когда отец вмешивался в мою жизнь, когда ломал мою волю и топтал мои мечты и желания, теперь хочет извиниться? Мама, которая даже не попыталась поддержать меня, когда всё рушилось. Она слишком долго меня предавала. Слишком долго позволяла отцу безнаказанно быть таким, какой он есть. Слишком долго была его тенью – плотной, холодной, непроницаемой. Защищающей его, а поэтому и одобряющей то, что он делал. Как себя вёл.

Я часто ловлю себя на мысли, что злюсь на неё даже сильнее, чем на отца. Я всегда знала, чего от него ожидать. Его поведение было прямолинейным, грубым, почти честным в своей жестокости. А от неё я ждала другого. Защиты. Слова. Взгляда. Любого знака, что я не одинока. Но вместо этого – тишина. Всегда тишина.

Годы – целые долгие годы подряд – я пыталась достучаться до её сердца. Говорила. Плакала. Спорила. Пыталась объяснить, как мне больно, как мне тяжело, как я задыхаюсь под контролем отца. Иногда мне казалось, что она вот-вот поймёт, что вот сейчас в её глазах мелькнёт что-то живое, настоящее. Но каждый раз она снова выбирала его. Его приказы. Его одобрение. Его власть.

Я устала быть той, кто всё время стучится в закрытую дверь. Устала надеяться. Устала ждать, что мать вдруг станет матерью, а не тенью более сильного родителя, отца.

И теперь, когда я наконец нашла силы отрезать себя от них и строить жизнь заново… теперь она хочет поговорить? Теперь, когда я больше не прошу, не умоляю, не жду – ей вдруг стало важно наладить со мной связь?

Я не знаю, что чувствую. Боль, злость, надежду, тоску – всё вместе, как будто огромный узел внутри сжался так сильно, что невозможно дышать. Иногда мне кажется, что если я позволю этому узлу распуститься, то либо разрыдаюсь, либо сорвусь и скажу слишком много лишнего.

Я скучаю по ней. Это правда. Я скучаю так сильно, что иногда ломит грудь. Скучаю по той маме, которой у меня никогда не было, но образ которой я носила в себе всю жизнь. Изо дня в день я пытаюсь быть такой мамой для моих детей.

Мне тяжело жить без родных. Даже если наша семья была неправильной и несправедливой, она всё равно была моей. Единственным, что я знала. Моей точкой отсчёта, моим прошлым, моими корнями. И отрезать их, значит, всё время чувствовать, будто стоишь на неровной почве, не связана с жизнью вокруг.

И мне очень жалко, что у детей больше нет бабушки. Мама обожает близнецов, всегда баловала их… приносила подарки, смеялась, сюсюкала, становилась мягче и теплее, чем я когда-либо видела её рядом со мной. И от этого становится ещё больнее. Потому что выходит, что любить она умела. Просто не меня.

Я поднимаю глаза на Славу. Он сидит напротив, терпеливо, не давит, просто ждёт. Его взгляд спокойный, поддерживающий. Он не навязывает мнение, не пытается решить за меня… просто даёт мне время и возможность всё определить самой.

– Я не знаю, – признаюсь еле слышно. – Я не знаю, смогу ли простить её.

Слава мягко сжимает мою руку.

– Тебе и не нужно сейчас решать, простишь ли ты. Ты просто можешь выслушать её и ничего не отвечать. Это другое.

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. И понимаю – решение уже есть, глубоко во мне. Это решение неуверенное, тихое, хрупкое… но оно существует.

Слава как всегда прав.

– Скажи ей… – Голос ломается, и я сглатываю, – что я готова встретиться. Только… только один раз. Послушать. Никаких гарантий.

Слава кивает с одобрением, как будто моё решение – самое правильное, самое взвешенное, самое сильное из всех возможных.

И от этого мне становится легче дышать.