Глава 41. Симулянтка?

Мир хлопает крышкой гроба.

- Мама... Ты что, ходишь? - не узнаю голос Давида. Сейчас он будто чужой, холодный и жесткий.

Ирина Марковна дергается, будто ее застукали не на ногах, а за чем-то постыдным, и…. медленно переступает. Как будто на руках, но я то вижу, что ногами двигает. Красиво оседает на свой трон. По отработанному плану руками переставляет свои ноги, вздыхает.

- Ой… Давид… я уперлась руками, не могла дотянуться, - торопливо лепечет, - это все… равновесие. Хотела помочь вам, а тут… - прикрывает глаза, вздыхает так, что склад вздыхает вместе с ней.

- Мама, ты стояла на ногах, - Давид не повышает голоса. От этого даже страшнее. - Я видел.

- Я не стояла. Я на руки оперлась. На руках держалась. Тебе показалось, - мгновенно. - Свет тут… видишь, мерцает. И я… немного приподнялась на руках, и все. - Еще вздох.

- Почему ты не сказала, что уже стоишь?

- Я не стою, Давид, я только учусь держать равновесие.

- Сколько ты так… - кивает ей, - "держишь равновесие"?

- Доктор сказал пробовать вставать, - находит спасательный круг. - С опорой. По минутке. Я и пробую. Вы же заняты, не хотела… отвлекать вас своими упражнениями. - Поворачивает ко мне лицо. - А ты что смотришь, как на преступницу? Помочь хотела - стаканы найти. У вас же бардак.

- Я не про стаканы спрашиваю, - жестко отрезает Давид, не отрывая взгляда от Ирины Марковны. - Сколько времени ты ходишь? Не "встаешь с опорой", а ходишь, мама.

- Давид, я не хожу. Я… стояла. На секундочку. Ты же знаешь, у меня руки сильные. Я гимнастику делаю. - Кивает сама себе, как будто протокол утверждает. - А ты на меня накинулся. Сердце у меня… давление.

- Давление поднимется у меня сейчас, - Давид делает шаг ближе. - Ты меня все время уверяешь, что без коляски - никак. Что жизнь кончилась. Что переезд, сиделка, пандусы… - он обрывается, втягивает воздух и сдерживает себя. - И вдруг чудо исцеления в подсобке?

- Не "вдруг", - огрызается она, и на секунду из нее выходит честный раздраженный человек, не роль. - Я работаю. Каждый день. Чтобы не быть обузой.

- И поэтому скрывала? - Давид почти не моргает. - Чтобы быть не обузой - надо говорить правду.

- Не кричи на мать.

Сверху - топот легких каблуков. В проеме - Лиля, широко распахнутые глаза, ладони лодочками.

- Ирина Марковна! А что случилось?

- Ничего.

- Ирина Марковна доставала стаканы и они разбились.

- Ой… а вы не ушиблись? - осматривает ее, - не поранились?

- Нормально, Лилечка. Хоть ты меня понимаешь.

- А мы не понимаем, значит, не имеем право даже знать, что ты ходишь.

- Ой, да, я как узнала, тоже так обрадовалась… - Лиля хлопает в ладоши.

- То есть узнала…?

- Давид, не цепляйся к словам, - перебивает Марковна.

- То есть она узнала о том, что ты ходишь, раньше меня?

- Да где я хожу! Лиля, не говори ерунды! Встала раз…

- Давид, я… - Лиля отступает на шаг. Глазами между ними бегает. - Это не то чтобы… Я просто… Мы чуть-чуть тренировались. Я думала, вам… потом скажем, когда будет стабильнее.

- "Потом скажем", - повторяет он, и в каждом слове осколок стекла. - Отличная семейная тактика. Мама, ты - из лучших побуждений. Лиля, ты - "помочь". А я - пусть догадается в подсобке, да?

Ирина Марковна мгновенно возвращает маску.

- Не драматизируй. Девочка просто рядом была, когда я… пробовала.

- Девочка, - он даже не смотрит на Лилю, - нынче у нас временно исполняет обязанности совести? Или пресс-секретаря секретов?

Очень интересно… но там наверху кафе своей жизнью живет.

- Давид… - тихо кладу ладонь ему на предплечье. Я наверх, там девчонки одни.

Он втягивает воздух, заставляет себя кивнуть.

- Я с тобой. А вы тогда тут тренируйтесь сами. Сплетничайте, секретничайте.

Разворачивается к двери.

- Давид, помоги мне подняться.

- Лиля поможет.

- Что ты как ребенок!

Мы поднимаемся со склада.

- Тая, - оборачивается ко мне на ходу. - Как так? Я все для нее делаю, зарабатываю, чтобы у нее были деньги на реабилитацию, чтобы ремонт сделать, чтобы ей комфортно было, а взамен я даже не знаю, что у нее прогресс есть!

- Давид, а ты бы не хотел узнал, как долго она "в таком состоянии"?

Он останавливается, оборачивается.

- В каком? Что ты хочешь этим сказать?

- Ровно то, что спросила. Сколько лет, по-твоему, она не ходит?

- Пять, - отрезает. - Пять лет сидит.

- Ты уверен?

- Пять лет обманывать меня, это слишком даже для нее.

- Твоя мама очень хотела, чтобы мы расстались. Никогда меня не любила. И болезнь у нее "началась" как раз тогда, когда она решила, что я тебе не пара. Меня не отпускает чувство, что… - подбираю слово, - она сама себе это устроила. Или придумала это все.

Он моргает, будто ему брызнули в лицо холодной водой.

- Ты сейчас обвиняешь ее в том, что она симулирует?

- Я только предполагаю, что она очень удобно устроилась. Чтобы ты всегда был рядом и "должен".

Он сжимает переносицу.

- Прошлое я уже не отмотаю и не узнаю, что там было.

- Почему же. Найди врача. Но не того, кто ее ведет, а независимого. Нейрореабилитолог или невролог, кто не в теме вашей семьи. Пусть осмотрит ее при тебе и даст письменное заключение.

- И что он увидит?

- Если человек реально пять лет не ходил, это видно должно быть. В любом случае сила и объемы мышц, тонус, стопы. У сидячего не будет мозолей и натоптышей, обувь ее проверь. Давид, врач увидит атрофию, если человек пять лет сидит.

- Она делает какие-то упражнения.

- Найди такого, кто бы точно мог определить.

- Тая, если я завтра уеду с ней в больницу, присмотришь тут?

- Хорошо, но нам нужны еще сотрудники, вторая смена. Набирай, кто нужен.

За нами Лиля выкатывает Ирину Марковну в зал.

- Никогда не думала, что собственный сын будет так себя вести, когда узнает, что мать делает первые шаги. Как будто уже похоронить меня хотел, а я воскресла.

И Лиля провозит ее мимо к выходу.

- Театр по ней плачет. Я на кухню.