ГЛАВА 10

Утро после больших семейных разломов всегда выглядит подозрительно прилично.

Солнце встаёт как ни в чём не бывало. А у тебя внутри за последние трое суток умер брак, ожил характер и начал шевелиться мозг.

Я спускаюсь на кухню ещё сонная, в футболке и тонком халате, с собранными на макушке волосами, и первое, что вижу, — цветы.

Огромный букет белых роз на столе.

Не просто «цветы». Именно жест. Из тех, что должны заткнуть боль красотой и заставить женщину хотя бы на секунду засомневаться: а вдруг он всё понял? А вдруг раскаялся? А вдруг ещё можно склеить из осколков хоть что-то, похожее на чашку?

Я стою, смотрю на эти розы и даже не сразу замечаю рядом коробочку. Тёмную, лаконичную, из тех, где никогда не лежит что-то дешёвое. Лежит то, что должно не просто понравиться — ударить точно в память.

Я подхожу ближе.

Да, конечно.

Когда-то давно, я увидела у них браслет. Тонкий, белое золото, с одной очень чистой дорожкой камней — ничего кричащего, ничего «смотрите, как дорого», просто красиво. Я тогда сказала Диме, между делом, ещё в те времена, когда мы умели обсуждать не только логистику ужинов и успехи сына:

— Очень красивый.

Он посмотрел, кивнул, сказал что-то вроде:

— Да, тебе бы пошло.

И всё.

Потом жизнь пошла дальше. Контракты. Переезды. Его бесконечные амбиции. Мои переводы, Антон, быт, офис, элитный район, статус, привычка выживать в красивом фасаде. Я этот браслет забыла. Не в драматическом смысле, не как обиду — просто забыла. Как забывают многие женские «мне бы хотелось», если рядом с ними слишком долго живёт мужское «потом».

Я открываю коробку.

Конечно.

Он.

Тот самый браслет.

Точный, холодный, красивый. Настолько красивый, что у меня на секунду — буквально на одну — внутри что-то всё-таки дёргается. Не сердце. Память.

Потому что так всегда и устроено. Предательство бьёт не только болью. Оно ещё и умеет очень талантливо нажимать на те кнопки, которые когда-то делали тебя счастливой.

Рядом в букет воткнута записка. Я вытаскиваю её, разворачиваю.

«Я дурак, знаю. И хочу всё исправить. Давай дадим нам обоим шанс всё начать с чистой страницы? Скучаю по нам прошлым».

Я читаю один раз.

Второй не нужен.

Потом закрываю записку. Закрываю коробку. Ставлю и то и другое обратно на стол. И только после этого иду варить себе кофе.

Потому что, как бы пафосно ни выглядело примирение белыми розами, мозг у меня теперь, слава богу, просыпается раньше.

Пока варится кофе, я стою у окна, скрестив руки на груди, и смотрю на двор. На нашу закрытую, вылизанную, очень дорогую жизнь. На парковку, на охрану, на безупречные фасады, за которыми все давно уже живут не счастьем, а хорошо упакованной гнилью.

Кофе готов. Я делаю первый глоток, закрываю глаза на секунду — крепкий, горький, нормальный. Хоть что-то в этой жизни пока честное.

И говорю вслух, самой себе:

— Я тоже скучала по нам. Но всё уже не будет как раньше. Больше нет. И шанс ты свой, Воронов, упустил.

Делаю ещё глоток.

Белые розы у меня за спиной молчат. Браслет в коробке тоже. Ну и прекрасно. Пусть все три символа — роскошь, память и позднее раскаяние — пока полежат без ответа.

У меня, в отличие от Димы, сейчас есть дела важнее красивых жестов и замыливания глаз.

На работу я еду с тем самым мерзким чувством, когда вроде бы всё внешне обычно, но тело уже знает, чувствует: что-то не так.

Такое чувство у меня раньше бывало только перед большими косяками в текстах. Когда ещё не нашла ошибку, но уже точно знаешь: она есть. И сидит где-то в договоре, как мина под ногой.

Город ползёт в утренней плотности, светофоры мигают, кто-то торопится, кто-то подрезает, кто-то успевает в машине красить ресницы. Я ловлю себя на том, что еду слишком собранно. Не думаю о работе, или о сыне, не думаю даже о вчерашнем.

Когда паркуюсь у офиса, чувство только усиливается.

В здании слишком тихо.

Не в буквальном смысле — люди ходят, телефоны звонят, лифты ездят. Но внутри этой повседневной звуковой каши есть что-то неестественное. Как будто офис не живёт, а прислушивается.

Я поднимаюсь на свой этаж и первым делом иду не к себе, а в сторону приёмной Димы.

Это само по себе уже симптом. Раньше я бы не пошла. Раньше я бы, может быть, сначала придумала, зачем мне туда надо. А сейчас просто иду. Потому что это тоже часть нового утра: мне больше не нужно выдумывать уважительные причины, чтобы проверить собственную жизнь.

В приёмной сидит Алина. Высокая, всегда идеально собранная, с такой выученной нейтральностью на лице, будто её с детства готовили не в школу, а сразу в корпоративную стойку.

Она поднимает на меня глаза и тут же встаёт:

— Доброе утро, Ольга Ивановна.

— Доброе, — киваю. — Дима у себя?

Она колеблется едва заметно.

И вот это «едва заметно» я замечаю сразу.

— У Дмитрия Петровича с самого утра встреча, — отвечает она. — Очень важная.

— С кем? — спрашиваю.

Алина понижает голос.

— Вне записи кто-то. Я, если честно, даже не знаю. Приехали ещё до девяти. И… — она чуть склоняется ко мне, — с утра все ходят как по стеклу.

— То есть ты не знаешь, кто у него? — уточняю я.

— Нет, — тихо говорит она. — Только поняла, что кто-то очень неприятный или очень важный. Или оба варианта сразу.

Я хмыкаю.

— Это у него любимый формат партнёрства.

Она опускает глаза, делает вид, что не расслышала. Умная девочка.

— Если Дмитрий Петрович освободится, мне передать, что вы подходили? — спрашивает официальным голосом.

— Нет, — качаю головой..

Ухожу к себе. Не потому что успокоилась. Потому что не люблю стучаться в закрытые двери без смысла. Особенно если за ними кто-то старательно промывает мозги моему мужу.

В кабинете меня ждёт второй утренний подарок.

Я включаю компьютер, открываю рабочий график и несколько секунд просто смотрю на экран.

Потом моргаю. Потом смотрю ещё раз.

Две онлайн встречи отменены. Третья — перенесена без новой даты.

Ещё у одного контрагента стоит пометка: «вопрос приостановлен по инициативе второй стороны».

Я сажусь медленнее, чем обычно.

Первое, что приходит в голову, — сбой. Ошибка. Алина или кто-то из админов перепутал график. Но внутри уже холодно: нет, не ошибка. Слишком аккуратно всё сделано. Слишком выборочно.

Я быстро открываю почту. Там действительно есть письма. Несколько. Два официальных, одно очень сухое, одно ещё суше. Формулировки вежливые до скрежета.

«В связи с изменением внутреннего согласования…»

«Вынуждены временно приостановить…»

«Предпочли бы пересмотреть участие специалиста со стороны вашей компании…»

Я перечитываю последнюю строчку два раза.

Пересмотреть участие специалиста.

Специалиста — это меня.

Прекрасно.

Пишу Диме сразу, без приветствия:

Что это такое? Почему у меня слетели встречи по договорам?

Ответа нет.

Я открываю ещё письма, проверяю цепочки. Никаких прямых обвинений. Никаких жалоб по качеству работы. Никакой логики, по которой именно эти компании вдруг решили меня «пересмотреть». Более того — по двум из них мы работали отлично и долго. Не идеально, конечно, но стабильно, без скандалов.

Минут через семь приходит ответ от Димы.

Короткий, как плевок:

С тобой отказались работать пара крупных компаний. Решаю вопрос пока. Потом поговорим.

Я читаю. Потом ещё раз. Потом кладу телефон на стол.

С тобой отказались работать.

Не «есть вопрос». Не «разбираюсь». Не «давай обсудим». А будто я не сотрудник компании и не женщина, которая переводила половину его международного мусора, а сбойный сотрудник месяца.

Очень хочется написать что-нибудь резкое. Например: «С чего вдруг, если вчера всё было нормально?» Или: «Это опять твой формат решения семейных вопросов?»

Но я уже не вчерашняя Оля. И не позавчерашняя.

Я набираю Виту.

— Можешь ко мне заскочить? — спрашиваю, едва она берёт трубку.

— Могу, — отвечает она сразу. — Минут через двадцать. У меня тут одна пытается сдать нулевую отчётность с лицом святой мученицы, а цифрами серийной убийцы.

— Жду.

Пока её нет, я ещё раз прогоняю письма. Смотрю адреса, копии, формулировки. И чем дольше смотрю, тем меньше мне нравится картинка.

Потому что это не похоже на стихийный отказ. Это похоже на подготовленную аккуратную волну. То ли кто-то где-то подкинул нужную информацию, то ли кто-то очень грамотно перевёл сомнение на меня как на человека, с которым «неудобно», «рискованно» или «лучше не сейчас».

Весь вопрос в том, кто именно этот кто-то.

Ответов у меня пока два.

Первый — Дима. Второй — Лена.

И оба варианта настолько хороши, что хочется врезать кружкой по стене.

Но кружка у меня любимая. Стена тоже не виновата. Так что я просто делаю глоток воды и жду Виту.

Она вваливается ровно через двадцать три минуты. Как всегда без стука, с папкой под мышкой и с лицом человека, который уже по дороге успел кого-то презирать.

— Так, — говорит с порога. — Что у нас? Кто умер? Только не говори, что ты простила его и поехала в закат.

Я киваю на экран.

— Посмотри.

Вита подходит, читает почту, потом прогоняет глазами мой календарь. И лицо у неё становится очень собранным.

— Так, — повторяет уже другим тоном. — А вот это хрень очень странная.

— Я поэтому и позвала.

— Ты не слышала ничего касаемо этого? — спрашиваю. — Может, в бухгалтерии что-то мелькало?

Она пожимает плечами.

— Слышала только, что у твоего Димы кто-то непростой в кабинете мозги промывает. Не знаю что и как, но весь офис затих. Он там с самого утра. Даже на втором этаже девочки уже шепчутся, а это, сама понимаешь, уровень национального сигнала тревоги.

Я откидываюсь на спинку кресла.

— Прекрасно. Значит, у меня отваливаются контракты, а он сидит с кем-то важным и молчит.

— А что ты хотела? — фыркает Вита. — Мужики такого типа никогда не начинают день с честности. Они начинают с манёвра.

Я смотрю на неё.

— Он утром мне цветы припёр. И браслет. И записочку слезливую. Короче, классика жанра.

Глаза у Виты расширяются.

— Ты в морду ему швырнула?

— Нет, — отвечаю. — Зачем? Да и цветы-то не виноваты. Я люблю цветы. А вот браслетик пусть овце своей тянет. Она точно как раз ждёт чего-то такого от него.

Вита прыскает.

— Господи, Воронова, я тебя прямо заново узнаю.

— Я сама себя пока тестирую, — сухо говорю.