ГЛАВА 20

— С учётом Ильяса Руслановича? — спросил он тормознуто. — Нисколько. С учётом вашего темперамента? Чуть меньше.

Я тихо выругался.

Он сделал вид, что не услышал.

— Ещё одно, — сказал Савельев. — Вам нужно перестать рассчитывать, что друзья полезут в это за компанию, потому что вы “свой”. Не будет этого уж поверьте мне.

Я усмехнулся.

— А это ты откуда знаешь?

— Потому что я знаю, как работает страх, — ответил он. — И потому что мужчины вашего круга готовы вместе пить, строить и зарабатывать. Но не готовы вместе ложиться под чужую семейную войну, если там стоит фамилия вроде Ильяса Руслановича. С такими не шутят. Особенно когда за личным конфликтом уже маячит бизнес.

Он и тут попал в точку. Настолько в точку, что захотелось немедленно доказать обратное.

После встречи с Савельевым я вышел из его кабинета не успокоенный, не собранный и не “под контролем”. Я вышел злой. Нехорошо злой. Из тех состояний, когда человек начинает делать только две вещи: или ломать, или считать. Я, к счастью для всех окружающих, всегда лучше считал, чем ломал.

Но сначала всё равно решил проверить, насколько глубоко уже все вокруг меня умыли руки.

Первым я набрал Стаса Лаврова. Мы вместе вытаскивали один проект ещё в двенадцатом, когда у всех всё горело, а банковские люди делали вид, что это называется «временная турбулентность». Стас любил рассказывать, что в серьёзные времена своих не бросают. Очень хотел послушать, насколько он верен собственной легенде.

Он взял быстро.

— Дим, привет.

— Привет. Надо пересечься.

— По какому вопросу?

— По моим проблемам. По чёртовому Ильясу Руслановичу.

На том конце повисла пауза. Очень короткая. Но для меня — абсолютно достаточная.

— Дим, — сказал Стас уже другим голосом, — я в это не полезу. Слышал о тебе и всем что происходит и прости но нет.

Я даже не пытался играть в непонимание.

— Так быстро?

— А чего тянуть? — хмыкнул он без радости. — Я тебя уважаю. Но нырять в это болото не стану. Там же не просто баба. Там её батя, который думаю не из-за нее даже, а просто ради фана в тебя вцепился. А с такими не шутят, сам знаешь.

— То есть ты уже знаешь?

— Уже все знают, — сказал он. — Ты, прости, последние недели сам сделал всё, чтобы не осталось секрета. Сначала рестораны, поездки, потом люди пошли шептаться, что Ильяс с тобой жёстко разговаривал. Дим, это не мой бой.

— Понял.

— Не обижайся.

— Поздно, — ответил я и отключился.

Не потому что был обижен. На такое уже не обижаются. Такое просто фиксируют.

Вторым был Гена Кравцов — старый лис, портовые контуры, кредитные мостики, полжизни на личных договорённостях. Если кто-то и мог сказать что-то кроме «я не полезу», так это он.

Мог.

Но не сказал.

— Дим, — произнёс он сразу после моего короткого ввода в тему, — ты сам себе устроил очень плохую геометрию. Я в неё заходить не буду. И ребят своих тоже не пущу. Вы там что хотите между собой, то и решайте. Но рядом в семейных историях стоять не буду.

— В семейных? — переспросил я. — Это уже не семейная история, Ген.

— А для меня именно она, — отрезал он. — Потому что если в бизнес залезают через бабу, значит, там уже не контракт, а грязь. А в грязи всегда тонут все, кто рядом. Я старый, Дим. Мне поздно в это играть.

Я помолчал секунду.

— Ясно.

— Неясно тебе будет через месяц, если не начнёшь сам себя сушить. Вот это я тебе бесплатно скажу.

Я сжал телефон крепче.

— Все, спасибо.

— Не за что.

Третьим я набрал Лёню Оболенского. Банк, кредитные линии, высокий бл**ский интеллект и вечное умение делать лицо, будто он выше всей этой пошлости, пока считает твою нужду в процентах. Лёня вообще не любил никого, но иногда его нелюбовь была полезной. Она хотя бы не маскировалась под дружбу.

— Дмитрий, — сухо произнёс он. — Слушаю.

— Нужна консультация.

— Если она связана с тобой в реалиях теперишних, то нет.

Я даже усмехнулся.

— Вы сегодня все, я смотрю, блестите храбростью.

— Не храбростью, а инстинктом самосохранения, — ответил Лёня. — И тебе советую его срочно включать. Я не полезу. Никто из вменяемых не полезет. Ты слишком поздно понял, что у тебя роман не с женщиной, а с её батей напрямую.

Вот это было уже почти красиво.

— Спасибо, что формулируешь.

— Это моя профессия.

— А моя, видимо, была долгое время ошибаться в людях.

— Нет, — сказал он. — Твоя профессия — думать, что личное не бьёт по капитализации.

И отключился.

Я сидел в машине на парковке под офисом, смотрел на погасший экран и чувствовал, как злость начинает густеть во что-то более неприятное.

Не в страх.

Страх — это когда ты не знаешь, что делать.

Я примерно понимал.

Это было скорее унижение. Трезвое, почти чистое. Когда тебе не врут, не заискивают, не обещают помощь ради приличия. Тебе просто по очереди говорят: “Ты влез туда, куда нормальные люди не пойдут. Разгребай сам”.

Прекрасно.

Ну что ж.

Сам — значит сам.

Я поехал обратно в офис и закрылся в кабинете.

Час ушёл на звонки не друзьям, а людям, которые должны были не советовать, а исполнять. Финансовый директор. Семейный офис. Руководитель по внутренним согласованиям. Двое юристов. Алина, которая за последнее время услышала слишком много и при этом, в отличие от моих так называемых товарищей, хотя бы не начала изображать внезапную глухоту.

— Всё, что связано с Малой Набережной, — сказал я финансовому. — Тихо сворачивать. Платежи через сервисные прокладки — на стоп. Всё, что можно закрыть без шума, — закрыть. Остатки — в ручной контроль.

— Понял, — ответил он. — Срок?

— Вчера.

Он не задавал лишних вопросов. Умница.

Семейному офису я поставил задачу подготовить варианты перераспределения личного контура.

Не бизнеса целиком — я не сумасшедший.

Но того, что можно было отдать так, чтобы это выглядело как добровольная, продуманная, отчасти даже щедрая конструкция, а не как метание крысы под прожектором.

Квартира, которую Оля и так считала своей. Один из загородных объектов. Часть бумаг, которые можно было поставить на сына с управлением до совершеннолетия. Пакет, который не больно отдать сейчас, но который потом не уйдёт ни в руки Ильяса, ни Лены.

Самое мерзкое во всём этом было то, что Савельев оказался прав: безопаснее всего часть действительно было отдавать Оле.

Не потому что я ей доверял.

А потому что я, чёрт побери, хотя бы понимал, как она мыслит. Оля могла злиться. Могла уйти. Могла копать, обижаться, говорить мне в лицо то, чего раньше не говорила. Но она не была хищником с внешним кланом. Она не тащила за собой жадную семью, которая уже мысленно примеряла к моим активам новое название. Она не была Леной.

И это бесило отдельно.

Потому что выходило, что единственный человек, кому я сейчас мог относительно безопасно отдать часть своего, — это жена, от которой я сам же всё последнее время отодвигался, как от неудобного зеркала.

К вечеру у меня на столе лежало уже три варианта: жёсткий, мягкий и осторожный. Савельев их пробежал глазами и ткнул пальцем в средний.

— Этот.

— Почему?

— Потому что осторожный выглядит как жадность. А жадность в вашем положении читается мгновенно. Жене — достаточно, чтобы у неё не было мотивации рвать вас в кровь. Сыну — достаточно, чтобы контур был защищён. Остальное — держите зубами.

— А если она откажется?

— От денег и имущества? — Савельев впервые за день едва заметно усмехнулся. — Вряд ли. От вашей подачи — может. Поэтому не подавайте это как милость. Подавайте как то, что вы приняли ее правила и решили все решить мирно.

Вот это тоже было интересно.

Да, с милостью у нас в семье действительно уже всё плохо. Я отпустил его и остался один.

Потом долго сидел, не включая свет. Офис к вечеру пустел, этажи затихали, где-то далеко ещё шуршал клининг, а я смотрел в тёмное стекло и думал о том, как вообще дошло до точки, где мой адвокат советует спасать активы от любовницы, переоформляя их на жену.

Смешно.

Почти гениально.

Если бы мне кто-то рассказал такой сценарий года два назад, я бы сказал, что человек пересмотрел дрянных сериалов про богачей.

А теперь вот сам сижу в их середине.

Оля подала на развод. Лена ждёт, что я ускорю процесс. Ильяс Русланович считает, что может меня поджать. Друзья аккуратно отваливаются. Юрист предлагает часть добра самому отдать жене и сыну, чтобы не получить ещё более провальную войну.

И хуже всего было то, что всё это не казалось драмой. Это было до отвращения реалистично.

Я взял телефон. Долго смотрел на чат с Олей. Потом открыл. Последнее от неё — короткое, рабочее, без тепла. Как и всё у нас в последнее время. Ответы у неё теперь были такими, будто она разговаривает не с мужем, а с плохо работающей системой: без эмоций, но уже и без надежды.

Хотел написать что-то вроде: Нам надо обсудить имущество.

Или: Нужно поговорить по сыну и по тому, как оформим часть активов.

Не написал.

Потому что в этом было бы слишком много признания. А я пока ещё не дошёл до стадии, где легко говорю вслух: да, меня загнали в такую ситуацию, где договариваться с собственной женой стало безопаснее, чем продолжать жить в привычной мужской самоуверенности.

Вместо этого написал Алине:

На завтра окно для Ольги. Без переноса.

Ответ пришёл сразу:

Поняла.

Я убрал телефон, встал, взял пиджак.

И только уже у двери кабинета вдруг очень ясно понял: это и есть та самая точка, после которой назад уже нет.

Не потому, что Оля подала на развод или Лена вцепилась и ее отец решил меня просто разорвать на куски.

А потому что я впервые за всё это время начал реально делить свою жизнь не на “что хочу” и “как привык”, а на “что успею спасти”.

А это, как ни назови, уже не сказка, а ущерб.

И расплачиваться за него, похоже, придётся совсем не тем, чем я планировал.

Может стоит еще раз поговорит с Олей… мало ли, она же любила меня когда – то и уверен любит до сих пор, хоть и брыкается. Просто правильное лицо, слова и может даже слёзы скупые мужские, вызовут ко мне хоть что-то тёплое. Она нужна мне сейчас, других вариантов просто нет.