ГЛАВА 21

Дима

Всё же мне стоит ещё раз поговорить с Олей.

Мысль была не новой. Просто раньше она казалась запасной. Теперь — единственной вменяемой. Потому что всё остальное начинало сыпаться быстрее, чем я успевал подставлять руки.

Она же любила меня. Когда-то — точно. И, если честно, я был почти уверен, что любит до сих пор. Не так, как раньше. Не нежно. Не глупо. Не широко открытым сердцем, которым когда-то смотрела на меня в нашей первой съёмной квартире. Но любит. Просто сейчас у неё внутри злость, гордость, обида и это новое неприятное качество — самостоятельность. А под ними всё равно что-то осталось. Должно было остаться.

И если правильно зайти… Не давить. Не объяснять ей про последствия, суды, контуры, активы. А зайти мягче. Через то, что было до всей этой грязи.

Может, тогда я смогу снова вернуть её в то место, где она перестаёт быть противником и становится моей женой. Хоть ненадолго. Хоть настолько, чтобы не дать им разнести всё окончательно.

Потому что, если совсем честно, Оля нужна мне сейчас не как любовь всей жизни. И не как трагически возвращённая женщина. Она нужна мне как опора и как щит. И чем быстрее я это признавал, тем отчётливее понимал: других вариантов у меня действительно нет.

Я сел в машину и поехал не домой, а сначала в цветочный.

По дороге дважды порывался развернуться. Казалось унизительным. Мужик моего положения, моего возраста и с моими проблемами не должен ехать за ромашками, чтобы пытаться собрать по кускам жену, которую сам же довёл до развода.

Но это было не про романтику.

У цветочного я выбрал самые крупные ромашки, какие у них были. Не розы. Не лилии. Не что-то пафосное и “дорогое”. Именно ромашки. Когда-то Оля любила их до какого-то детского, почти смешного удовольствия. Говорила, что в них нет показухи, зато есть честность. Я тогда смеялся, что честность у цветов — это уже явный перебор по лирике. А она только плечами пожимала и утыкалась носом в белые лепестки.

Я помнил. Всё это, оказывается, помнил.

Продавщица собрала мне огромный букет. Белые шапки, жёлтые сердцевины, зелень, лёгкий запах поля, который вообще-то плохо сочетался с ноябрём, пробками и моим состоянием, но чёрт с ним.

— Красиво, — сказала продавщица.

— Ага, — ответил я, расплачиваясь.

И подумал, что красота — это вообще удивительно бесполезная вещь, когда тебе нужно не впечатлить, а удержать.

Потом по пути заехал в ресторан. Тот, где Оле всегда нравилась кухня, но куда мы в последнее время почти не ездили — не потому что поругались, а потому что сначала работа, потом усталость, потом привычка, потом всё остальное. Я заказал ужин навынос: ризотто с грибами, пасту, салат с тёплой уткой, её любимый хлеб с маслом и солью, бутылку вина, которое она когда-то пила с удовольствием, пока у нас ещё были вечера, а не только совместное проживание.

Пока ждал заказ, сидел в машине и думал, насколько всё это выглядит жалко со стороны.

Миллиардер, значит. Нефтепереработка, люди, решения, сложные схемы, деньги.

А по факту — мужик, который едет домой с букетом ромашек и пакетами еды, надеясь, что бывшая любовь жены будет сильнее свежей ненависти.

Если бы кто-то из тех, кто считает меня железным, увидел сейчас эту картинку, он бы, наверное, ох*ел. И правильно бы сделал.

Но вот в чём штука: железо тоже гнётся, когда его начинают жать одновременно с нескольких сторон. И сейчас у меня было ровно это. Ильяс со своими угрозами, Лена со своим ожиданием, Оля с разводом, Савельев с его “прикрывайте хвосты”, друзья, которые как один вежливо послали меня в одиночное плавание, и это мерзкое понимание, что если я сейчас окончательно потеряю жену, то потеряю не только семью. Я потеряю последний внутренний контур, который ещё можно хоть как-то перевести из войны в управляемое разрушение.

А тонуть я не собирался.

Я забрал пакеты, сложил их на заднее сиденье, рядом цветы и поехал домой.

Дорога заняла минут сорок, но мне показалось, что два часа. Я всё время прокручивал в голове варианты разговора. С чего начать. Как не перегнуть. Где быть честным, где — не до конца. Нужно ли говорить про активы? Нет. Рано. Нужно ли просить? Возможно. Нужно ли давить на “мы же семья”? Осторожно. На сына? Ни в коем случае. Антон сейчас не мост между нами, а отдельная линия, и если Оля почувствует, что я полез через него, она меня просто сожрёт.

Хуже всего было то, что раньше такие вещи я считывал интуитивно. А сейчас приходилось думать. Вручную. Будто заново учиться разговаривать с собственной женой как с человеком, а не как с частью привычной конструкции.

Когда я поднялся домой, в квартире было тихо. Не пусто — тихо. Та особенная тишина, в которой чувствуется отсутствие одного конкретного человека. Антон уехал со школой на какую-то двухдневную поездку, и это, если честно, было очень кстати. Не потому что я хотел говорить с Олей без свидетелей. А потому что при сыне у нас обоих уже включалась другая оптика. Она становилась матерью. Я — козлом, подавляющим всех их. И между этими ролями вечно стояло всё настоящее.

А сегодня мне нужна была моя жена.

Я открыл дверь, вошёл, поставил пакеты на кухне, цветы — в вазу, долго подрезал стебли, как будто от этого зависело вообще всё. Поймал себя на том, что руки слегка напряжены. Неприятно. Но что есть.

Потом прошёл в гостиную.

Оля сидела на диване с ноутбуком на коленях. В домашней кофте, с собранными волосами, босиком, свет от торшера падал ей на щёку и висок, и вид у неё был не красивый в привычном смысле — не “жена миллиардера дома вечером”, а просто очень живой. Усталая, сосредоточенная, отстранённая. Такая, в которую я когда-то влюбился до того, как успел стать человеком, который всё портит.

Она даже не подняла головы сразу.

— Я дома, — сказал я.

— Вижу, — ответила она, не отрываясь от экрана.

Ноль внимания. Прекрасно. Начинаем с минуса.

Я прошёл чуть ближе.

— Может, поужинаем? — спросил.

Только теперь она подняла на меня глаза.

Сначала на меня. Потом куда-то за плечо — видимо, на кухню, где уже стояли цветы и пакеты. Потом снова на меня.

И в её взгляде было столько иронии, что я на секунду даже захотел отступить.

— Правда? — спросила она. — Ты вот прямо решил просто со мной поужинать?

— Да, — ответил я спокойно. — Решил.

Она медленно закрыла крышку ноутбука, но не убрала его с колен. Только прищурилась — не зло, скорее очень внимательно. Так смотрят, когда хотят понять, где в тебе фальшь и насколько она свежая.

И вот в этот момент я вдруг очень ясно увидел в ней то самое, что было раньше.

Не мягкость. Не преданность. Не даже любовь как таковую. А глубину.

Ту, из-за которой мне когда-то было с ней интересно даже молчать. Ту, из-за которой я, чёрт побери, когда-то на полном серьёзе думал, что вот с ней можно жить, а не только спать и стареть.

Она всё ещё была там. Под усталостью, злостью, разводом, Леной, скандалами, будущими судами. И если я сейчас достану из памяти хотя бы часть того, что между нами было, она, возможно, дрогнет.

Времени у меня действительно было немного.

— Не “прямо решил”, — сказал я. — Просто решил. Без подвоха. Я привёз ужин. Твой любимый хлеб. И ромашки.

Она посмотрела в сторону кухни и тихо выдохнула носом. Не смех. Что-то между.

— Ну да, — сказала. — Ромашки. Рискованно. Ещё немного — и я решу, что у нас медовый месяц, просто с отложенной истерикой. Твоей между прочим.

— Оль.

— Что “Оль”? — спросила она. — Мне уже можно удивляться или ещё рано?

Я заставил себя не отреагировать. Не сказать, что она опять перегибает.

Сейчас нельзя было показывать характер. Ни в каком виде. Ни раздражением, ни жёсткостью, ни даже искренней усталостью от её колкостей. Всё это сожрёт меня раньше, чем я дойду до сути.

— Пойдём поужинаем, — повторил я. — Просто сядем и поедим. Без войны хотя бы полчаса. Это возможно?

Она смотрела на меня ещё секунды три, потом всё-таки отложила ноутбук.

— Возможно всё, — сказала. — Вопрос только в цене.

Но встала.

Мы пошли на кухню.

Я разложил ужин, как идиотски старательный муж: тарелки, приборы, хлеб, паста, ризотто, вино. Оля стояла у стола, скрестив руки на груди, и наблюдала за мной с тем самым выражением, которое бывает у людей, когда они не могут решить, происходит сейчас что-то трогательное или очень жалкое.

Наверное, и то и другое.

— Садись, — сказал я.

Она села. Я напротив.

Первые минуты ели почти молча. Я ждал, когда исчезнет самое острое напряжение. Она, видимо, тоже. Только её молчание не было нейтральным — оно всё время слегка звенело, как натянутая проволока.

Наконец она взяла бокал, покрутила вино в стекле и сказала:

— Признаться, я уже начала скучать по твоим белым розам. В них хотя бы не было попытки косить под прошлое.

Я поднял взгляд.

— А ромашки — это прошлое?

Она чуть усмехнулась.

— Для меня — да. Для тебя, видимо, внезапно тоже.

— Не внезапно, — сказал я. — Я помнил.

— Просто долго не пользовался этой функцией?

Колко. И точное попадание.

Я кивнул.

— Возможно.

Она сделала глоток и чуть прищурилась, будто не ожидала, что я проглочу.

Ну да. Сегодня я вообще был образцово воспитанным мужчиной. Сам себя раздражал.

— Оль, — начал я. — Я не хочу, чтобы у нас всё закончилось вот так. Через ненависть, суды, адвокатов и попытку вырвать друг у друга куски.

Она смотрела на меня внимательно. Уже не колола — просто ждала.

— А как ты хочешь? — спросила. — Через Лену, но цивилизованно? Через папу Лены, но по-семейному? Или через перевод активов и фразу “это же для твоего же блага”?

Я чуть сжал челюсть.

— Я хочу поговорить о нас.

Она медленно кивнула.

— Хорошо. Говори.

И вот тут оказалось, что самое сложное — это не придумать правильную фразу. Самое сложное — начать вообще без брони.

— Мы были счастливы, — сказал я. — Хоть какое-то время. И ты это знаешь.

Она опустила глаза в тарелку.

— Были, — ответила задумчиво. — Очень давно. Когда ты ещё не научился всё мерить тем, что тебе выгодно.

Я пропустил это мимо. Пришлось.

— Я помню нас в той первой квартире, — продолжил я. — Твою кружку с отколотой ручкой, которую ты не давала выбросить. Наш матрас на полу. Твои переводы по ночам. Как ты однажды притащила домой ромашки в банке из-под огурцов и сказала, что это роскошь.

Оля подняла глаза. В них на секунду что-то дрогнуло. Очень быстро. Но я это увидел.

— И что? — спросила она тихо.

— И то, что всё это было по-настоящему.

— Было, — сказала она. — И знаешь, в чём проблема с этим аргументом, Дим? Он всегда работает только в одну сторону. Да, было хорошее. И да, иногда мне тоже хочется обратно в ту однушку, где ты ещё не пах дорогим алкоголем и чужими женщинами. Но потом я вспоминаю, чем всё закончилось. И ностальгия как-то не справляется.

Я сделал вдох.

— Люди меняются.

— Да, — согласилась она. — Ты особенно удачно.

— Я не прошу тебя всё забыть.

— Нет, — сказала она. — Ты просишь меня сделать вид, что вес хорошего из прошлого перевешивает всё гнилое из настоящего. А он уже не перевешивает.

Я помолчал, потом всё-таки сказал:

— Я не хочу тебя терять.

Она посмотрела на меня так, будто фраза была не трогательной, а медицинской.

— Как человека? — спросила. — Или как последний удобный контур?

Вот за это я её всегда и ненавидел, и любил одновременно. Она могла попасть ровно туда, куда ты сам предпочёл бы не смотреть.

Но сейчас я не имел права показать раздражение.

— И так, и так, — ответил я честно. — Ты правда нужна мне.

— Поздновато ты это понял.

— Возможно.

— Тоже хорошее слово, — заметила она. — Им вообще удобно прикрывать всё, что уже случилось и что ты менять не собирался, пока тебя не прижало.

Я откинулся на спинку стула, взял бокал.

— Может быть, ты права.

Она даже удивилась. Совсем чуть-чуть. Видимо, не ожидала, что я снова проглочу.

— Ого, — сказала. — У нас сегодня вечер редких мужских аттракционов. Ты признаёшь очевидное.

— Не ёрничай.

— А это у меня теперь форма общения рядом с тобой.

Я невольно усмехнулся.

И вот тут мне показалось, что напряжение стало чуть мягче. Не потому что она простила. Нет. Но потому что мы хотя бы сидели и говорили не как враги через стол переговоров, а как люди, которые слишком много пережили вместе, чтобы делать вид, будто между ними пусто.

Я встал. Не резко. Просто обошёл стол и включил музыку на колонке у окна. Старую. Ту, под которую мы когда-то в самом начале танцевали на кухне. Дурацкая привычка была — если было хорошее вино и не было денег на ресторан, мы просто двигали стулья и танцевали между плитой и холодильником.

Оля смотрела на меня настороженно.

— Что ты делаешь? — спросила.

— Потанцуй со мной, — сказал я.

Она даже бровью дёрнула.

— Что?

— Потанцуй со мной.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Дим, тебе сорок семь, у нас развод, любовница, папа любовницы, адвокаты и имущественные споры на носу. И ты предлагаешь мне потанцевать?

— Да.

Она медленно покачала головой.

— Господи, какая же это, оказывается, страшная стадия мужского отчаяния.

Но встать не успела.

Потому что я сам подошёл, взял её за локоть, не больно, но уверенно поднял на ноги и притянул к себе.

Она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Дима…

— Просто потанцуй, — сказал я тихо.

Музыка играла негромко. Совсем близко пахло её кожей, шампунем, вином, домом, прошлым — всем тем, что я, видимо, действительно слишком долго считал своим по умолчанию.

Я положил руку ей на талию. Она была напряжена, как струна. Но не вырывалась. Пока.

— Помнишь? — спросил я.

— К сожалению, да, — ответила она. — У меня хорошая память на ошибки.

— Я не ошибка.

— Это спорно.

— Оля…

Я наклонился и поцеловал её.

Не медленно. Скорее так, как целуют женщину, которую ещё надеешься вернуть через тело, если слова уже не работают.

Она замерла только на долю секунды. Потом резко оттолкнула меня.

— Ну уж нет, не смей вообще меня трогать.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри одновременно поднимаются раздражение и паника. Потому что в голове всё ещё жила простая, мужская, тупая надежда: вот сейчас сработает. Сейчас тело вспомнит раньше головы. Сейчас она ответит, пусть не сразу, но ответит. А потом, может, всё остальное станет проще.

Не стало.

— Снова играешь в недотрогу? — спросил я, и в ту же секунду понял, что сказал не то. Совсем не то. Но уже поздно.

Она смотрела на меня так, будто я только что собственноручно добил всё то тёплое, что хоть на секунду ещё было между нами за этот вечер.

— Что? — переспросила она тихо.

Я уже хотел исправиться. Сказать, что сорвалось. Что не так имел в виду. Но её взгляд остановил.

— Я похожа на ту, кто решил заинтересовать тебя? — спросила она. — Серьёзно, Дим? Ты сейчас меня только что с кем перепутал? С женщиной, которая должна доказать тебе, что ещё достойна твоего желания?

— Я не это…

— А что? — перебила она. — Ты устроил ужин, напомнил мне прошлое, протащил через ромашки и кухонные танцы, а потом решил, что дальше я должна поплыть по инерции? Сработать на память, на музыку, на твой поцелуй? Последнее, кстати, особенно мерзко. Ты вообще слышишь себя?

Я молчал.

Потому что она, чёрт побери, опять попала в точку. Не в формулировках — в самой сути. Да, именно на это я и рассчитывал. Не в такой грязной форме, как она озвучила, но по сути — да. Я рассчитывал, что прошлое, тело, привычка, любовь — назови как хочешь — ещё раз помогут мне вернуть контроль.

А она это увидела моментально.

— Я не путал тебя с кем-то, — сказал я наконец. — Я просто хотел…

— Вернуть всё назад? — горько усмехнулась она. — Нет, Дим. Ты хотел вернуть себе удобство. И очень расстроился, когда выяснилось, что я уже не та женщина, которая по поцелую должна забывать унижение.

Это было сказано так спокойно, что от этого хотелось заорать.

Но я не заорал. Не имел права.

Я провёл рукой по лицу.

— Я правда хотел как лучше, — сказал я.

— Вот эта фраза вообще одна из самых отвратительных в мужском исполнении, — отрезала она. — Ею всегда прикрывают всё самое эгоистичное.

Она отступила ещё на шаг. Между нами снова появился воздух. Холодный. Правильный. Ненужный мне.

— Оль, — сказал я уже жёстче, чем планировал. — Ты можешь хоть раз не трактовать всё в худшую сторону?

Она посмотрела на меня уставше.

— А ты можешь хоть раз сделать что-то не в свою пользу? Просто чтобы я не трактовала?

Я не ответил.

Музыка всё ещё играла. Какая-то старая песня о любви, которая в другой жизни, может, была бы даже красивой. Сейчас она звучала как издёвка.

Оля подошла к столу, взяла свой бокал, допила вино до дна.

Потом сказала:

— Спасибо за ужин. Было вкусно. И ромашки красивые. Но ты очень зря решил, что меня ещё можно вернуть красивой картинкой из прошлого. Я туда больше не хочу.

Я стоял посреди кухни и смотрел, как она снова становится недоступной — не физически, а как человек. Закрывается не истерикой, не криком, а твёрдой внутренней дверью, которую я сам долго и старательно учил её ставить, между нами.

— То есть это всё? — спросил я.

Она обернулась уже у выхода.

— Именно, — сказала. — Это как раз было “ещё раз попробовать поговорить”. И знаешь, Дим… ты даже сейчас, в этом всём, умудрился не про меня думать. Только про то, что тебе нужно. Вот в этом и вся разница, между нами. Я хотя бы теперь это вижу.

Она ушла.

А я остался один на кухне с очень ясным, очень неприятным пониманием:

Оля всё ещё помнит прошлое. Всё ещё чувствует. Но этого уже недостаточно.

И если я не придумаю что-то сильнее памяти, то, похоже, правда утону.