ГЛАВА 22

Оля

Я ушла с кухни, не хлопнув дверью, не сказав ничего напоследок, не добив его ни словом, ни взглядом. И вот в этом, наверное, и был весь смысл.

Раньше мне всегда нужно было, чтобы он понял. Чтобы услышал. Чтобы хоть на секунду увидел не себя, не свою правоту, не свою усталость и не своё вечное «я хотел как лучше», а меня.

Женщину, которую он методично ломал последние годы, а потом искренне удивился, что она вдруг не склеилась обратно после ужина, ромашек и жалкой попытки сыграть в прошлое.

А сейчас мне было плевать.

Не в красивом, книжном смысле, когда героиня гордо разворачивается, волосы назад, музыка в голове, и всё — она свободна. Нет. Обыкновенно плевать. По-человечески. Глухо. Как бывает, когда боль отступает не потому, что зажило, а потому, что внутри просто сдохло что-то очень важное.

Я шла в спальню и думала только об одном: всё. Не «почти всё» или «может быть, ещё можно спасти». Всё.

Он убил во мне ту любовь, прошлую, окончательно. Не Лена, не её отец, не его деньги, не развод сам по себе. Он. Своими руками, своим языком, своим равнодушием, своей наглостью, своей уверенностью, что я буду любить его дольше, чем он будет меня уважать.

И вот это, наверное, самое омерзительное в мужчинах вроде Димы. Они не замечают момент, когда из любимого человека делают обслуживающий персонал собственной жизни. А потом, когда персонал вдруг увольняется, смотрят глазами раненого короля: как так? Почему? Я же платил. Я же иногда был хорошим. Я же помню, как ты смеялась.

Я зашла в спальню, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно выдохнула.

Тишина.

Из кухни едва слышно доносилась музыка, которую он включил. Наша когда-то песня. Господи. Даже это теперь вызывало не дрожь, а усталость. Как старая фотография, найденная в коробке после пожара. Вроде и твоё прошлое, а трогать противно — пальцы потом пахнут гарью.

Я села на край кровати, сняла серьги, положила на тумбочку. На стуле лежал халат, рядом ноутбук, который я притащила с собой из гостиной. Мне вдруг до смешного захотелось заняться чем угодно: таблицами, письмами, пометками для Куликова, списком продуктов, даже сортировкой старых фотографий — лишь бы не думать о том, что на кухне сейчас сидит мой муж и, возможно, искренне считает, что сделал всё правильно.

Муж.

Слово вдруг прозвучало в голове как-то чужеродно. Как обувь не по размеру. Давно натирает, но ты всё ходишь, потому что «так надо», «так принято», «ну не босиком же». А потом смотришь — кровь, мозоли, испорченная походка. И думаешь: да к чёрту. Лучше босиком.

Я встала, сняла платье, переоделась в мягкую длинную футболку и халат. Не потому, что было холодно. Хотелось спрятать себя от всего, что сегодня пыталось ко мне прикоснуться под видом памяти, любви и брака.

Потом открыла ноутбук.

На экране — документы, заметки, письма. Очень удобная штука работа. Она не спрашивает, любишь ли ты ещё мужа. Не смотрит на тебя виноватыми глазами. Не тащит танцевать под старую песню. Не делает вид, что один ужин может откатить назад годы лжи. Работа честнее людей. По крайней мере, пока люди не лезут в неё своими связями и грязными руками.

Я пролистала несколько файлов, но текст расплывался. Не потому что я плакала. Слёз не было. Просто организм устал. От напряжения, от злости, от последних дней, в которые влезло слишком много. Я закрыла ноутбук, выключила свет и легла.

Спать не хотелось, но лежать в темноте оказалось легче, чем сидеть над чужими цифрами и собственными выводами.

Где-то за стеной ещё возился Дима. Посуду, видимо, убирал сам. Или просто ходил туда-сюда, не зная, куда себя деть. И мне опять было плевать. Вот это, наверное, и есть конец любви — не ненависть. Пустота там, где раньше всё время был отклик.

Раньше я по звуку его шагов могла понять настроение. Когда устал. Когда зол. Когда хочет поговорить. Когда лучше молчать. Когда стоит подойти первой, обнять сзади, уткнуться носом между лопаток и спросить: «Ну что там у тебя?» А теперь мне было всё равно, как он ходит, что делает и что там у него внутри. Хоть пусть на кухне ползает, как мерзкий червь, извивается в собственной тревоге и думает, что я этого не вижу. Вижу. Очень хорошо вижу. И именно поэтому уже ничего к нему не чувствую, кроме брезгливости и усталости.

Он сейчас весь был в этом — скользкий, нервный, суетливый, липкий от собственного страха. Не сильный мужчина. А человек, которого прижали с двух сторон, и он вспомнил, что где-то дома ещё лежит старая, проверенная жена. Надо только правильно нажать — цветами, памятью, ужином, телом.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.

— Иди к чёрту, — сказала я тихо в темноту.

Кому — ему, себе прошлой, этому дню — не знаю.

Наверное, всем сразу.

Проснулась я не сразу от звука, а от ощущения.

Когда рядом появляется человек, с которым ты когда-то спала в обнимку столько лет, тело узнаёт его. Вот и меня сначала просто что-то дёрнуло изнутри — чужое присутствие, движение матраса, тёплый запах кожи и алкоголя. Не сильный, но достаточный, чтобы мгновенно исчез сон.

Я открыла глаза.

Темно. Только полоска света из коридора по полу и слабое городское свечение из окна. Но и без света я знала, кто это.

Дима.

Сидит на краю кровати. Почти вплотную. Рукой уже касается моего плеча, как будто имеет на это право просто по факту прошлых лет.

Я резко отодвинулась.

— Ты что делаешь? — голос у меня был хриплый со сна и злости.

Он наклонился ближе.

— Ладно тебе, — сказал тихо. — Я же вижу, что ты скучаешь. По мужику. По ласке моей.

Вот тут я села и рассмеялась.

Резко. Громко. Почти зло.

Не потому, что смешно. А потому что иначе я бы его, наверное, ударила ещё до всего остального.

— А мужик — это у нас ты? — спросила я. — Дим, не смеши меня, ладно. От тебя давно им не пахнет.

Он напрягся, я это чувствовала даже в темноте.

— Не начинай, — сказал уже жёстче.

— Это не я пришла ночью в чужую постель после того, как меня днём отшили, — ответила я. — У нас развод и, я так понимаю, твоя Леночка и её родственники так зажали, что ты внезапно вспомнил обо мне. Очень трогательно. Правда.

— Оля, хватит, — процедил он и потянулся ко мне.

Я оттолкнула его в плечо.

— Не трогай меня.

— Да перестань ты, — сказал он, и в голосе уже не было ни ужина, ни ромашек, ни воспоминаний. Только мужское раздражение, плохо прикрытое желанием. — Ломаешься, как девочка.

— Что?

Он уже не слушал. Схватил меня за талию, дёрнул к себе, другой рукой вцепился в халат и начал стягивать его с плеча.

На секунду я просто не поверила.

Не в киношном смысле, не как в дешёвых сериалах, где героиня в шоке и музыка набирает драму. По-настоящему. Вот как бывает в жизни, когда человек, которого ты всё ещё привычно считал хоть сколько-то взрослым, вдруг делает что-то настолько унизительное и тупое, что мозг не успевает поверить.

— Руки убрал!

— Успокойся, — прошипел он. — Хватит устраивать…

Не договорил.

Потому что я резко согнула колено и врезала ему между ног. Сильно. Инстинктивно. С той самой яростью, которая появляется, когда тебе не оставляют ничего, кроме защиты.

Он согнулся сразу.

Настолько резко, что свалился с края кровати почти на пол, схватился за себя и издал жалкий, сдавленный звук. Даже не стон. Именно скулёж. Как у собаки, которой неожиданно дали пинка за то, что полезла не туда.

Меня это не умилило. Не испугало. Не растрогало.

Я встала с кровати, поправила халат, затянула пояс потуже и отошла на шаг, чтобы он, не дай бог, снова не дотянулся.

Он сидел, согнувшись, тяжело дышал и что-то матерное шипел в ковёр.

Я смотрела на него сверху вниз и думала только об одном: вот теперь, наверное, я окончательно вижу, с кем жила.

Не с чудовищем даже. Чудовища хотя бы цельные. А с человеком, который сначала предал, потом испугался, потом попытался купить, потом разжалобить, потом вернуть через память, а когда не вышло — полез руками. Как дешёвый, обиженный, очень трусливый мужик, уверенный, что жена всё равно не врежет.

Ошибся.

— Тебе тут не рады, Дим, — сказала я спокойно. — Пойми уже наконец. И ещё раз так сделаешь по отношению ко мне — я тебе и это отобью.

Он медленно поднял на меня глаза. В темноте я почти не видела лица, но видела достаточно. Боль, злость, унижение и — что особенно приятно — неверие. Он до последнего не ожидал, что я отвечу именно так.

— Ты больная, твою мать, или что? — выдохнул он.

Я даже усмехнулась.

— Нет, Дим. Больная была раньше. Когда любила тебя и делала вид, что не вижу, кем ты стал.

Он попробовал выпрямиться и снова зашипел.

— Совсем охренела…

— Поздно заметил.

— Я твой муж!

— Уже нет, — отрезала я. — И знаешь, что самое хорошее? Я это наконец почувствовала не головой, а всем телом. Ты мне больше никто. И трогать меня права не имеешь.

Он молчал несколько секунд. Дышал тяжело. Потом всё-таки встал. Медленно, держась за край кровати, как старик после неудачного падения.

В другой ситуации мне, может быть, даже стало бы стыдно. Или жалко. Или страшно. Но сейчас — ничего. Только холодная, чистая злость.

Потому что он не имел права.

Вообще. Ни как бывший. Ни как человек, который когда-то был мне дорог.

Ни одного права.

— Выйди, — сказала я.

— Это моя спальня тоже, — бросил он.

— Нет, — ответила я. — Это была наша спальня. До тех пор, пока ты не притащил в наш брак всё то дерьмо, с которым теперь сам не знаешь, что делать. Так что нет. Не твоя.

Он смотрел на меня, и я почти физически чувствовала, как в нём бьётся желание сказать что-то такое, после чего уже точно не останется даже видимости мира. Обозвать. Угрожать. Унизить. Вернуть себе хоть каплю власти через слова.

Но он, как обычно, проглотил.

Потому что, видимо, даже сейчас понимал: ему это невыгодно.

— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.

И вот тут я рассмеялась второй раз за ночь. Уже тише. Устало.

— Господи, Дим. Это у тебя всё про одно и то же. Последствия, угрозы, пожалеешь, будет хуже. А ты хоть раз в жизни можешь не пугать, а просто уйти?

Он не ответил.

Развернулся и пошёл к двери. У самого порога обернулся.

— Ты думаешь, после этого я с тобой нормально разговаривать буду? — спросил он.

Я пожала плечами.

— А мы с тобой разве ещё разговариваем нормально?

Он вышел. Дверь захлопнулась сильнее, чем нужно.

Я сразу подошла и заперла замок.

Потом только поняла, что у меня дрожат руки. Не чуть-чуть. Сильно. Так, что пояс халата пришлось перехватывать дважды.

Я прислонилась лбом к двери и несколько секунд стояла так. Дышала. Считала про себя. Не чтобы успокоиться. Чтобы не сорваться в ту пустую истерику, которую потом самой же и мерзко вспоминать.

Потом пошла в ванную, включила свет и посмотрела на себя в зеркало.

Лицо бледное. Волосы растрёпаны. Глаза злые, бессонные, взрослые. Не жертва. Просто я.

И почему-то именно сейчас, в этом дурацком ночном свете, мне стало окончательно ясно: я не просто хочу развестись.

Потому что после такого назад не возвращаются даже мысленно. Не потому что гордость. Потому что брезгливость. Слишком сильная.

Я умылась холодной водой, вернулась в комнату, села на кровать и взяла телефон.

Смотрела на экран.

Мужчины очень любят считать больной ту женщину, которая впервые перестала быть удобной.

Я не стала никому писать. Не потому что было не о чем. А потому что некоторые вещи нужно сначала пережить внутри, чтобы потом вообще суметь рассказать без дрожи.

Я легла обратно, укрылась, но сон, конечно, уже не пришёл.

Лежала в темноте и слушала дом.

Где-то хлопнула дверь. Потом тишина. Потом вода в трубах. Потом вообще ничего.

И в этой тишине я вдруг поймала очень простую мысль.

Если бы это произошло месяц назад — я бы плакала. Если бы полгода назад — искала, в чём сама виновата. Если бы год назад — пыталась понять, как «вернуть мужа».

А сейчас я только хотела одного: чтобы скорее утро. Чтобы сказать Куликову всё. Чтобы ещё быстрее выйти из этого брака. Чтобы окончательно перестать жить с человеком, который сначала убил во мне любовь, а потом удивился, почему я не хочу с ним спать.

Вот и всё.

Никакой драмы. Никакого высокого финала. Просто очень взрослая, очень холодная ясность.

И, наверное, именно она и была самым страшным для него поражением. Не мой удар коленом. А то, что после него я даже не плакала.