ГЛАВА 26

Дима

Я сел обратно. Налил ещё. Выпил.

Уже жалею, Леночка.

Это правда было самой точной фразой за весь вечер.

Потому что жалел я не только о ней. И даже не в первую очередь о ней.

Я жалел о том, как обошёлся с Олей. С сыном. С самим собой, если уж совсем честно. С тем, во что я превратил свою жизнь. Всё это теперь стояло рядом, как плохо запертые шкафы, и дверцы распахивались одна за другой, вываливая мне на голову ровно то, что я так долго аккуратно распихивал по тёмным углам.

Оля.

С ней всё было, пожалуй, страшнее всего. Не потому что развод. Развод — это бумага. Страшнее было то, что я слишком поздно увидел, как именно её сломал. И как именно сам же вырастил из своей терпеливой жены женщину, которая теперь смотрит на меня не с обидой даже, а с брезгливостью.

А брезгливость хуже ненависти. Ненависть ещё хоть как-то держит человека рядом с тобой. Брезгливость — уже нет.

И сын.

Вот тут у меня внутри было совсем плохо.

Потому что если с Олей я хотя бы понимал, где и как всё сгнило, то с Антоном до последнего надеялся, что мой беспорядок останется моим. Не полезет так глубоко. Не отравит его собственную жизнь. А потом выяснилось, что уже поздно.

Чёртова девка его.

Я и не знал, что она его баба.

Это было в клубе, в той самой випке, где у меня была встреча с парой людей, которые теоретически ещё могли чем-то помочь — подсказать, у кого какие настроения, куда Ильяс полезет сначала, кто дрогнет, кто нет. Встреча ни о чём не закончилась, как и все последние разговоры. Много осторожных лиц, много фраз типа “сложная ситуация, Дим”, много вежливой дистанции.

Я выпил. Больше, чем планировал.

Потом подсела она.

Красивая. Лет двадцать, не больше. Но в такие клубы малолеток не пускают, так что мозг даже не включил тревогу. Крутится рядом, смеётся, что-то говорит, трётся плечом, потом ближе, потом уже не просто так. Я в том состоянии вообще мало что оценивал. Если честно — хотел не её. Хотел выключить голову хотя бы на час, и плевать было с кем.

И вот мы уже идём к машине. Она смеётся, всё такая же лёгкая, уверенная, как все девчонки, которые думают, что могут вытащить мужчину из ада своим молодым телом.

И тут я вижу Антона.

Стоит с пацанами у парковки. Телефон в руке. Кому-то звонит. Замечает нас.

И в ту же секунду у меня в башке складывается всё.

Не как в кино. Без музыки. Просто жёстким, мерзким щелчком.

Его лицо. Её лицо. Как она резко меняется, перестаёт улыбаться. Как пацаны рядом замирают. Как Тоха смотрит сначала на неё, потом на меня, и в его глазах за долю секунды проходит не просто злость — узнавание. И отвращение.

Вот тогда я и понял.

— Ты… — сказал я ей. — Ты его девка?

Она начала сразу тараторить. Быстро. Суетливо. Что-то про то, что не надо сейчас делать глупостей, что всё не так, что она вообще-то не думала, что мы пересечёмся, что это просто… просто…

Я уже не слушал.

Потому что Антон подошёл ближе.

Я сам не помню, как оказался рядом с ним. Схватил его за воротник, скорее автоматически, чем осознанно. Не потому что хотел ударить. Хотел хоть как-то остановить этот момент. Тормознуть всё. Сделать вид, что можно ещё что-то объяснить, прежде чем он станет окончательным.

— Я не знал, что она твоя девка, — сказал я ему.

И это была правда.

Очень жалкая, бесполезная, поздняя, но правда.

Он врезал мне сразу. Под дых.

Не очень сильно — парень ещё. Но хватило, чтобы у меня на секунду вышибло воздух.

И потом сказал, глядя мне прямо в лицо:

— Это тебе за маму. А насчёт неё — так она тебе в дочери годится. Хотя бы это должно было тормознуть. Но куда тебе, да, отец? Ты в дерьме и тонешь всё больше.

Я до сих пор помню его глаза.

Не пьяные. Не истеричные. Не детские.

Ярость и боль.

Мой сын ненавидит меня.

Бывшая жена знать меня не желает.

Бизнес катится к чёрту.

А всё потому, что я не смог просто быть верным одной, чёрт побери, женщине, которая была мне верна всю нашу жизнь вместе.

Я тогда не ответил ему. Вообще.

Потому что нечем было отвечать.

Всё это звучало бы не просто жалко. Оскорбительно. Даже для меня самого.

Антон оттолкнул мою руку от своей куртки, развернулся и ушёл. Пацаны его — следом. Девка эта что-то ещё пыталась сказать, но я на неё даже не посмотрел. Сел в машину, назвал адрес и уехал.

С тех пор его лицо у меня в голове стоит часто. Слишком часто. В самые неподходящие моменты. На переговорах, от которых уже нет толку. Ночью. В душе. Когда открываю холодильник. Когда вижу молодую девку у бара. Когда Оля смотрит на меня как на чужого.

Он сказал правду. Вот это хуже всего.

Не то, что ударил. А то, что сказал правду.

Я снова выпил.

В квартире было всё так же пусто. Только теперь ещё и щеку тянуло после Лениной пощёчины. Забавно. За одну неделю меня успели ударить сын и любовница. И оба, по большому счёту, за дело.

Очень бодрит.

Телефон завибрировал.

Я посмотрел. Незнакомый номер. Хотел сбросить. Потом всё-таки взял.

— Да.

— Дмитрий Петрович? — женский голос. Молодой.

На секунду даже живот свело от раздражения. Ещё одна? Серьёзно?

— Кто это?

— Это Катя. Я… не знаю, стоило ли звонить. Но я подумала…

Я закрыл глаза.

Ну вот и весь кружок свидетелей подтянулся.

— Ты та самая с клуба? — спросил я.

На том конце повисла тишина.

— Я не хотела ничего такого, — быстро начала она. — Просто Антон теперь вообще не отвечает, а я… я правда не думала, что всё так пойдёт. Мне просто хотелось…

— Слушай меня внимательно, — сказал я и сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. — Ты в мою жизнь больше не лезешь. Вообще. Ни ко мне, ни к нему. Ни подружкам своим не рассказываешь. И если в тебе осталось хоть что-то кроме пустой головы, ты сейчас удаляешь мой номер и забываешь мою фамилию. Поняла?

Она заплакала. Тихо, по-бабьи обиженно.

— Я не шлюха какая-то…

— Нет, — сказал я. — Ты просто дура. А дуры иногда делают очень грязные вещи, даже когда думают, что играют.

И отключился.

Секунду сидел, глядя на экран.

Потом выругался так, что самому стало мерзко. Хорошо хоть до машины с ней не добрался тогда, а то хрен знает вообще.

Вот до чего я дошёл.

Моя жизнь рассыпалась не от одного большого удара, а от десятка мелких, липких, мерзких слабостей, которые я годами считал ерундой. Левак. Выпить. Не сказать. Не объяснить. Промолчать. Скрыть. Отложить. Подумать потом. Жена потерпит. Сын поймёт. Любовница подождёт.

И как итог, когда ты долго превращаешь свою жизнь в выгребную яму, рано или поздно вокруг собираются те, кому удобно в ней ковыряться.

Я встал, пошёл на кухню, открыл окно.

Ночной воздух был холодный, сырой. Немного отрезвлял. Но не сильно.

Я стоял и думал, что, наверное, самая мерзкая правда во всём этом даже не в том, что Оля ушла. И не в том, что Антон меня ненавидит. И не в том, что Ильяс может реально сожрать куски моего бизнеса, если я дёрнусь не туда.

Самая мерзкая правда в том, что всё это вообще не должно было случиться.

У меня была одна женщина. Верная. Умная. Своя.

Сын, который когда-то смотрел на меня снизу вверх с абсолютным доверием.

Был дом, где меня ждали.

И всё это я сам разменял на дешёвое ощущение, что могу жить шире, жирнее, наглее, чем любой обычный мужик. Что правила — для других. Что сильному можно. Что у меня бабки, а они решают всё.

И, пожалуй, хуже всего было даже не то, что я потерял. А то, что я, кажется, только сейчас начал понимать цену потерянного.

Слишком поздно.

Как почти всё в моей жизни из последнего времени.

Я закрыл окно, вернулся в комнату и сел на край дивана.

В голове было пусто. Не спокойно — именно пусто. Как после очень громкого цеха, когда внезапно выключают оборудование, и у тебя в ушах ещё гудит, но уже ничего не работает.

Ленка готовит план мести.

Оля ушла.

Сын ненавидит.

Друзья отвернулись.

Бизнес висит на мне как мокрая сеть.

И я, чёрт побери, впервые за очень долгое время не знал, чем именно это всё можно починить.

Деньгами — не всё, да и нет их в таком объёме как раньше.

Угрозами — уже поздно.

Подарками — смешно.

Словами — не верят.

Оставалась только правда.

Но проблема в том, что, когда мужчина вроде меня слишком долго живёт без неё, потом и сам уже не очень понимает, с какой стороны к ней подойти, чтобы не порезаться.