ГЛАВА 8

После звонка я уже не могла сидеть спокойно. Не из-за страха. Из-за этого нового, резкого ощущения — будто в руках впервые появилась не просто злость, а направление.

Мы с Витой перебрались в её бухгалтерию. Там всегда пахло бумагой, чаем с мятой. Она закрыла внутреннюю дверь, вытащила ещё одну папку, уже без маркировки.

– Это я тебе не даю, – предупредила сразу. – Это ты просто смотришь глазами и запоминаешь. Копий пока никаких. Нам не нужен шум в системе. Но Куликову я это смогу пересказать. А дальше уже он скажет, что и как брать легально.

– Поняла, – кивнула я.

Она показала выписки.

Даты.

Юрлица.

Перекинутые суммы.

Доверительные счета.

Расходы по корпоративным картам.

Оплаты клининга, парковки, мебели.

– Мебели? – переспросила я.

– Ага, – кивнула Вита. – В декабре. Кровать, диван, текстиль, техника. Всё в те самые «апартаменты для консультантов». Угадай, какие именно консультанты туда приезжают со своим пледом и бокалами.

Я тихо рассмеялась. Смех был злой и почти ласковый.

– Господи, ну до чего же он банальный, – сказала я.

– Все они банальные, когда хотят тра*аться комфортно и за счёт компании, – ответила Вита. – Просто у твоего масштаб крупнее, а почерк тот же.

Я вгляделась в одну строчку.

– А вот это? – спросила я.

– Это особенно интересно, – сказала она. – Перевод на ИП «Егорова А.С.» за консультационные услуги по организации деловых встреч и сопровождению VIP-гостей.

Я подняла голову.

– Егорова… А.С.?

– Мамаша Леночки, вероятно, – кивнула Вита. – Или родственница. Я ещё не добила до конца, но фамилия совпадает. Так что, возможно, эта девочка не просто так смелая. Там семейный подряд.

Я откинулась на спинку стула.

Вот даже как.

Не просто любовница.

Не просто секретарша.

А целая маленькая схема с юбкой, отчимом и мамашей, которая тоже умеет зарабатывать на мужской глупости.

– Отлично, – сказала я. – Значит, моральный мусор у нас ещё и оформлен документально.

– Именно, – ответила Вита. – И вот с такими вещами к Куликову уже идти не стыдно. Он любит, когда у клиента не только истерика и маты.

– Тогда я иду, – сказала я.

– Сегодня же, – кивнула она. – И не тяни. Мужики его уровня либо начинают договариваться, либо начинают зачищать. Оба варианта лучше встречать подготовленной.

Я взяла телефон и открыла контакт. Несколько секунд смотрела на имя. Потом написала:

Я: Добрый день. Это Ольга Воронова. Нам нужно обсудить не только дело Антона. Речь о браке, активах и возможной подготовке мужа к выводу имущества. Сможете встретиться сегодня?

Ответ пришёл быстро. Быстрее, чем мне хотелось бы признать.

Куликов: Сегодня в 18:30.

Я показала экран Вите.

– О, – уважительно сказала она. – Люблю мужиков, которые пишут четко и по делу. Сразу видно — не мальчик с пресс-релизами.

– Артём Сергеевич мне уже нравится, – призналась я.

– Не влюбляйся, – тут же отрезала Вита. – Он адвокат. Это профессия, где здоровый цинизм встроен в ДНК.

– Мне сейчас как раз такой и нужен, – сказала я.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Оль, – тихо сказала Вита, – ты понимаешь, что после этой встречи всё может стать необратимо?

Я улыбнулась.

– После того, как я выкинула его любовницу из квартиры за хвост? – спросила я. – Мне кажется, необратимо у нас стало чуть раньше.

Вита фыркнула, но тут же стала серьёзной.

– Тогда ещё одно, – сказала она. – Когда пойдёшь к Куликову, не говори «я хочу отомстить». Говори «я хочу защитить себя и сына». Это юридически полезнее и морально чище. А всё остальное он сам прочтёт у тебя на лице.

– Ты сейчас звучишь как очень хороший стратег, – заметила я.

– Я бухгалтер замужем за айтишником, – пожала плечами Вита. – Мы выживаем анализом.

Я встала, взяла папку в руки, потом положила обратно.

– Спасибо, – сказала я.

– Пока рано, – отмахнулась она. – Скажешь спасибо, когда мы не просто выясним, где он прячет деньги и баб, а ещё и аккуратно прищемим ему всё самое дорогое.

– Самолюбие? – уточнила я.

– И кошелёк, – кивнула Вита. – Лучший комплект.

Я уже собралась уходить, когда она вдруг окликнула меня:

– И Оль…

– Что?

– Когда эта пощипанная курица прилетит в истерике, – сказала Вита, – не забудь мне написать. Я открою шампанское.

Я улыбнулась по-настоящему. Наверное, впервые за последние двое суток.

– Обязательно, – сказала я. – Только боюсь, истерика там будет не одна. Куликов заглянет в финансовые трусы Воронова, кое-кому станет очень свежо.

– Вот это уже моя девочка, – довольно сказала Вита.

До конца рабочего дня я почти не чувствовала усталости. Только напряжение. Жёсткое, собранное, деловое. Будто моя жизнь наконец-то перестала быть чем-то, что со мной просто случается, и стала задачей.

И посреди всего этого — Воронов, который в эту самую минуту, скорее всего, сидел на каких-нибудь своих больших переговорах, говорил низким голосом про риски, маржу и стратегию, уверенный, что дома жена уже переварила «вчерашний срыв».

Ну-ну.

Иногда самые дорогие ошибки совершают не из-за любви, не из-за денег и даже не из-за секса. А из-за привычки считать другого человека мебелью.

После работы я ехала к Куликову и вдруг поймала себя на том, что не боюсь.

Мне было больно. Горько. Мерзко от воспоминаний.

Но не страшно.

Страшно было раньше — когда я жила рядом с предательством.

Кабинет Куликова был для меня даже удивительно необычным. Никакой показной роскоши. Никаких тяжёлых золотых ручек, кожаных кресел с претензией на министерство и картин, которые должны кричать: «Тут дорого».

Просто порядок. Светло-серые стены. Два шкафа с папками. Большой стол. Часы, которые тикают так негромко, что слышишь их только в паузах.

И сам Куликов — в тёмно-синем костюме, без единой лишней эмоции на лице, с внимательным, сухим взглядом человека, который умеет по одной фразе понять, где клиент врёт, где истерит, а где наконец дозрел до правды.

Когда я вошла, он уже стоял у окна и листал бумаги по Антону.

– Ольга Ивановна, – кивнул он. – Присаживайтесь.

– Добрый вечер, Артём Сергеевич.

– Для кого как, – заметил он без улыбки, но не зло. – Для вашего сына, если честно, уже лучше, чем могло быть ночью.

Я села напротив и впервые за этот день почувствовала не злость, не нервное напряжение, а что-то похожее на осторожную надежду. Потому что Куликов с первой минуты производил впечатление человека, который не драматизирует, не пугает, не обещает чудес – просто говорит по делу.

А мне сейчас нужен был именно такой.

Он открыл папку.

– Начнём с Антона, – сказал он. – Ситуация следующая. Сторона пострадавшего настроена жёстко, но не фанатично. Это хорошая новость.

– В смысле? – спросила я.

– В том смысле, что они не рвутся непременно устроить показательную порку за счёт вашего сына. Они злы, напуганы, ребёнок в больнице, родители на эмоциях. Это нормально. Но при этом они готовы обсуждать компромисс. Сейчас их основной фокус – лечение, моральная компенсация и официальные извинения.

Я выдохнула чуть глубже.

– То есть шанс решить всё мирно есть?

– Есть, – коротко кивнул он. – И очень приличный. Если сторонам удастся договориться по сумме компенсации и формулировкам, то дело с высокой вероятностью уйдёт в гражданско-правовую плоскость без серьёзного уголовного хвоста для Антона. А это, согласитесь, совсем другой сценарий.

– Согласна, – тихо сказала я. – Более чем.

– Сейчас мы обсуждаем сумму, – продолжил он. – Родители Пахомова хотят денег. И, если честно, в данной ситуации это для нас даже удобнее, чем если бы они захотели крови, принципа и показательного наказания. Деньги в таких историях – язык, который, к сожалению, понимают все. Особенно после того, как выясняется фамилия второй стороны.

Он поднял на меня взгляд.

– Ваш муж уже звонил мне.

Я не удивилась.

– Конечно звонил.

– Пытался очень аккуратно уточнить, насколько я намерен «драматизировать» участие семьи в этом процессе, – сухо произнёс Куликов. – Я очень аккуратно уточнил, что работаю по поручению матери несовершеннолетнего. На этом пока закончили.

У меня дрогнул уголок губ.

– Представляю, как ему это понравилось.

– Судя по тону, не понравилось вообще, – невозмутимо сказал адвокат. – Но это неважно. Важно, что по Антону я рекомендую действовать спокойно, быстро и без мужского самолюбия. Мы выходим на мировое соглашение, вы оплачиваете оговорённую сумму, сын приносит внятные извинения, и все делают вид, что воспитательный эффект достигнут.

– А он достигнут? – спросила я.

Куликов чуть склонил голову.

– Если говорить как адвокат – меня интересует, чтобы ваш сын не испортил себе жизнь в шестнадцать лет. Если говорить как взрослый человек – думаю, ночь в отделении и лицо пострадавшего в памяти уже сделали больше, чем любая лекция. Подростки вообще лучше всего учатся, когда внезапно выясняется, что последствия – это не слово из учебника.

Я кивнула.

– Я хочу, чтобы мы решили это мирно, – сказала я. – Быстро, чисто и без пафоса. Если нужно – я подпишу, оплачу, приеду куда угодно.

– Это и есть правильный подход, – ответил Куликов. – Если сторонам удастся всё решить мирно, будет просто превосходно. Для Антона, для его будущего и, что немаловажно, для вашей нервной системы.

Он закрыл папку.

– А теперь, – произнёс он, чуть откинувшись в кресле, – у вас на лице написано, что вы пришли ко мне не только как мать.

Я посмотрела на него несколько секунд.

Раньше, ещё неделю назад, я бы, наверное, начала осторожно кружить вокруг темы. С формулировками, вежливыми заходами, оправданиями. Сказала бы что-то вроде: «У меня, возможно, есть личный вопрос». Или: «Я бы хотела гипотетически узнать».

Но после отдела, после Лены в моём доме, после Виты с распечатками мне вдруг стало омерзительно юлить даже в интонации.

Я скрестила пальцы на сумке и медленно сказала:

– Тогда я сразу хочу у вас спросить. Касаемо бракоразводного процесса. С одним очень влиятельным, очень сильным мужчиной. Как поступить жене, которая вдруг, к своему изумлению, осознала, в каком дерьме тонула всё это время… и решила всё-таки выползти? Перестать тонуть. Отмыться уже, в конце концов. Отмыть с себя чужую ложь, чужих баб, чужую власть и собственную многолетнюю глупость. И желательно сделать это так, чтобы её не утопили обратно – уже с камнем на шее и подписью «сама виновата».

На последних словах я сама почти усмехнулась. От усталости, от злости, от того, как красиво иногда можно завернуть ужас в литературную упаковку.

Куликов молчал секунду. Потом уголок его рта дрогнул. Потом он усмехнулся. Потом – неожиданно для меня – тихо рассмеялся.

Не издевательски. Скорее с каким-то профессиональным удивлением.

– Так быстро? – спросил он, качнув головой. – Я думал, процесс у вас пока только на стадии мыслей вслух. Думал просто мысли и в моменте небольшая истерика.

– Вчера был на стадии мыслей, – ответила я. – Сегодня уже на стадии санитарной обработки.

– Это чувствуется, – сказал он. – Хорошо. Тогда давайте без художественности. Кто муж – я уже догадался. Вопрос не в фамилии, а в степени токсичности. Насколько всё запущено?

Я посмотрела на него прямо.

– Настолько, что он заявил мне: развод он не даст. Потому что я – фасад его жизни. Правильная жена, правильная картинка, правильный элитный адрес. На стороне у него, по его же словам, как у любого мужика, есть женщина. Или женщины. А я должна сидеть тихо, улыбаться там, где нужно, и не мешать ему зарабатывать деньги. Вчера я застала одну такую женщину ночью в нашем доме. В его кабинете. С бокалом вина. И после этого, боюсь, стадия мыслей закончилась окончательно.

Куликов уже не улыбался. Смотрел внимательно, спокойно.

– Понятно, – сказал он. – Тогда по полочкам.

Он сложил ладони домиком, как преподаватель, который собирается объяснить очень неприятную, но необходимую тему.

– Первое. Развод он вам «не дать» не может. Это не его личная милость и не корпоративное решение совета директоров. Если один супруг твёрдо намерен расторгнуть брак, брак будет расторгнут. Вопрос только в сроках, тактике и количестве грязи по дороге.

Я слушала и чувствовала, как внутри понемногу становится ровнее. Потому что когда тебе всю жизнь говорят «ты ничего не можешь», очень полезно услышать от человека с нормальным мозгом: «можешь».

– Второе, – продолжил он. – Ошибка номер один у женщин в вашем положении – эмоционально объявить войну до того, как собраны документы. Не надо. Никаких красивых речей про свободу, никаких угроз, никаких предварительных «я всё знаю». Пусть человек считает, что вы пока просто обижены, расшатаны, заняты сыном и способны максимум на ночную сцену с его… сотрудницей.

Я опустила взгляд, всё-таки не удержавшись от кривой усмешки.

– Это у нас уже было.

– Вот и отлично, – сухо сказал Куликов. – Одной эмоциональной вспышки вполне достаточно, чтобы он недооценил вашу последующую дисциплину. Пользуйтесь.

– Дальше?

– Третье. Нужно понять состав имущества. Не на уровне «он миллиардер, там всего много», а на уровне конкретики: что наследственное, что приобретено в браке, какие активы реально ликвидны, что оформлено прямо, что спрятано через прокладки, доверительное управление, семейные офисы, фиктивные услуги. Чем больше он любит контроль, тем больше следов оставил. Вопрос не в том, есть ли они. Вопрос в том, кто первый до них дойдёт.

Я молчала. Потом сказала:

– Следы есть.

Он чуть приподнял бровь.

– Насколько интересные?

– Настолько, что моя подруга из бухгалтерии вчера ночью плохо спала от восторга. Сервисные компании, корпоративные расходы на очень удобную квартиру для неофициальных нужд, странные переводы через серые ООО, попытки вытащить часть ликвидности в личный инвестиционный контур. И ещё кое-что.

Куликов несколько секунд смотрел на меня. Потом кивнул.

– Вот теперь разговор становится полезным.

– Я не взяла с собой бумаги, – сказала я. – Не хочу таскать ничего, что может всплыть где не надо.

– И правильно, – одобрил он. – Значит, пока так. Всё, что у вас есть, вы не пересылаете. Не фотографируете на рабочий телефон. Не обсуждаете дома. Не тычете этим мужу в лицо даже в минуты вдохновения. Если бухгалтерия что-то видит, она должна продолжать видеть молча. Всё добываем процессуально и с запасом по времени.

– А если он начнёт зачищать? – спросила я.

– Начнёт, – спокойно сказал Куликов. – Не если. Когда. Особенно если почувствует, что вы перестали быть удобной. Поэтому четвёртое: нам нужна стратегия на опережение. Я подготовлю перечень документов и сведений, которые мы можем запросить законно. Параллельно вы аккуратно восстанавливаете хронологию: имущество, сделки, квартиры, машины, счета, привычки, кто чем пользовался, какие расходы шли по компании. Всё. Даже то, что кажется мелочью.

– У меня ещё может быть доступ к камерам в доме и лифте, – сказала я. – Через знакомых. Я хочу знать, была ли его… сотрудница у нас раньше. Или кто-то ещё.

Куликов не удивился.

– Хотеть вы можете всё что угодно, – произнёс он. – Использовать потом можно не всё. Но как информация для понимания картины – полезно. Сначала факты, потом решение, что из этого юридически годится, а что просто помогает не сойти с ума.

– Прекрасно сформулировано, – пробормотала я.

– Пятое. Очень важное. Вы пока никуда не уходите из дома сами. Особенно красиво и гордо с чемоданом. Если нет прямой угрозы вашей безопасности – вы остаетесь на своей территории. Человек с деньгами и связями обожает потом рассказывать, что жена ушла добровольно, отказалась, потеряла интерес к семье, сама всё бросила, а теперь почему-то хочет денег. Не дарите ему эту сказку.

Я кивнула.

– Я и не собиралась уходить. Пока во всяком случае.

– Хорошо. Шестое. Ребёнок. Ваш муж, как я понимаю, привык считать, что сын у него на стороне?

– Не привык. Так и есть, – честно ответила я. – По крайней мере, было до вчерашнего.

– Значит, не делаем из ребёнка оружие, – сказал Куликов. – Вообще. Подростки всё равно чувствуют, что ими пользуются, и начинают бежать к тому, кто громче обещает свободу. Вам нужно не перетягивать Антона, а оставаться единственным взрослым, рядом с которым его не используют. Это тоньше, дольше, но работает.

Удивительно. Он говорил почти теми же словами, которыми я сама это чувствовала, но никак не могла оформить.

– И седьмое, – продолжил он. – Если вы решили выползти из этого, как вы выразились, болота – выползайте. С адвокатом, с цифрами, с пониманием цели. Цель какая?

Я задумалась. Вопрос был простой. И очень сложный.

– Не остаться нищей дурой, которую красиво вышвырнули из её собственной жизни, – ответила я. – И не дать ему купить правду только потому, что он к этому привык. Я не хочу его посадить. Не хочу устраивать публичный цирк. Но хочу, чтобы он понял: я не мебель. Не фасад. И что за восемнадцать лет брака нельзя просто выдать жене моральную пощёчину, оставить себе всё и пойти дальше красивым.

Куликов чуть кивнул.

– Хорошая цель. Реалистичная. Особенно в части цифр. В части морального удовлетворения предупреждаю сразу: суды не лечат душу. Но очень помогают расставить границы в деньгах и правах.

– Душу я потом сама долечу, – сказала я. – Сначала хочу перестать ей торговать в одностороннем порядке.

– Вот это уже мне нравится, – спокойно сказал он.

Он открыл блокнот и быстро записал несколько пунктов.

– Что делаем дальше. По Антону – я продолжаю переговоры по мировому. Как только будет согласована сумма и текст, я вам звоню. По вашему браку – завтра до обеда я пришлю вам список того, что нужно восстановить по памяти и собрать. Только на отдельный адрес, который мы с вами сейчас создадим, или лично.

Он отложил ручку.

– И ещё. Не пытайтесь быть умнее всех одна. У вашего мужа ресурс и, судя по описанию, завышенное чувство безнаказанности. Это неприятное сочетание. Но именно такие люди чаще всего ошибаются, когда уверены, что победили до начала игры.

– Он именно так и думает, – сказала я.

– Тем лучше, – сухо ответил Куликов. – Самоуверенные мужчины – лучшие клиенты для грамотных оппонентов.

Я невольно усмехнулась.

– Вы сейчас так говорите, будто даже немного предвкушаете.

– Я предвкушаю порядок, – ответил он. – А хаос, который устраивают богатые мужчины в личной жизни, отлично монетизируется в юридический порядок. Иногда даже красиво.

Я поднялась.

– Спасибо, Артём Сергеевич.

– Пока не за что, – кивнул он. – Сначала мы вывезем сына. Потом – вас. И да, Ольга Ивановна…

– Да?

– Не устраивайте больше самодеятельных выдворений любовниц за волосы. Это был эффектный жест, не спорю, но с точки зрения процессуальной гигиены – перебор.

Я моргнула. Потом всё-таки не выдержала:

– Вам кто рассказал?

– У вас на лице написано, – невозмутимо ответил он. – И ещё ваш муж слишком сухо уточнил по телефону, а еще спрашивал не намерен ли я «раздувать бытовой конфликт с участием третьих лиц».

Я рассмеялась.

– Я постараюсь впредь действовать тоньше, – сказала я.

– Вот и отлично, – ответил Куликов. – Доброй вам ночи. Насколько это сейчас возможно.