Глава 11

Чезаро

Свод коридора будто давит мне на плечи, всюду знакомые лица стражей, некоторые смотрят на меня с откровенным презрением, иные расширяют от удивления глаза. И я ничего не могу сказать в свое оправдание, да и слова комком стоят в горле. Оправдываться — значит унизить себя, искать надежду на то, что тебя услышат, поверят. Я — Борджа, меня должны слышать и так, мне должны верить! Я потом и кровью в боях добыл себе это право, отстоял свои доблесть и честь. Разве можно в них усомниться теперь? Да еще где, в моем родном замке?

Отца больше нет, того, кто меня воспитал, выучил и предал, уничтожив мою любовь. Нет, на него зла я не держу, пускай покоится с миром. Но даже теперь, своей глупой смертью, он и то выбил почву из-под моих сапог. Я будто бы проклят! Ничего, выберусь, смогу оправдать себя на суде. А он непременно будет. На городской площади соберется толпа народа, все они услышат от меня правду. Да, мне придётся запятнать свой род, обречь на страдания малыша Карла, но разве смогу я поступить иначе? Или на мне оборвется наш древний род, все пойдет прахом, покоя на этих землях больше не будет.

Лестница спускается вниз, туда, где в подземелье холодеют от влаги темницы замка. Как долго они оставались пусты! Демоны подери садовника и ту, что стала мне мачехой. Я замешкался, не смог заставить себя сразу опустить ногу на ступень. Стражник толкнул меня в спину. Тот, с кем мы ходили в поход, вместе держали оборону нашего дальнего форпоста, бились с гоблинами, стоя бок о бок.

Я оглянулся, сверкнул глазами, взамен получил брезгливую гримасу, воин демонстративно отер руку о свой камзол, ту, которой толкнул меня.

— Шевели ногами, отцеубийца.

— Я его не убивал, слышишь?

Браслет обжёг руку, заползали символы, не давая моему дару пробиться наружу из тела. — Даже не пытайся, — прошипел страж и сильнее толкнул меня в плечо.

Спуск вниз, тьма кругом, лишь несколько факелов опаляют стены, да рождают облачко света под потолком. Магических светильников нет вовсе. Ряды каменных клеток, внутри опасная тьма, полная отпечатков чужих исковерканных судеб. Скоро к ним прибавится и моя.

Нет уж, я вернусь, докажу, что я честен. Потребуется, запрошу у суда кристалл правды, поклянусь в храме, докажу всем, что я чист перед людьми, богами и даже отцом. И на что надеется герцогиня, мне непонятно. Если думает, что ради младшего брата я стану молчать, то она ошибается. Ее саму осудят вместо меня. А Карл? Он ещё мал, все забудет. Отправлю его в столицу, пристрою в чью-нибудь бездетную семью. Другую женщину он станет звать матерью. Я отомщу за себя, я не дам осквернить свой собственный род.

Из тьмы выступила фигура главы нашей стражи, бастард, рождённый от самого короля, сильный, смелый, ловкий, неслабый маг, добрый воин, отец крепкого семейства. Давненько он не бывал в боях, должно быть, забыл, каково это — отстоять свою честь пусть даже в поединке. Он глядит на меня с презрением. Даже взгляд свой не отвел, не кивнул головой в знак уважения. Разве смеет он смотреть на меня так!

— Ты решился смотреть мне в глаза? Выгоню к черту. Так и знай. Побираться пойдёшь, Эльхелен!

— Сюда его, — мужчина плюнул себе под ноги, Гоблинское отродье. Только такие, как они, смеют пойти на отца. Ты даже не человек, ты хуже, Чезаро! И мать твоя была той ещё дрянью.

Кровь будто вскипела в венах, до предела натянулись веревки, которыми связали мне руки, атимагический браслет опять замерцал, кожу жжет невыносимо. Но что та боль перед унижением, на которое я и ответить-то не могу. Ничего, все решится. Совсем скоро, осталось дождаться утра!

Лязгнул замок на дубовой двери, меня втолкнули внутрь крохотной каморки. Луна светится за окном, а кажется будто она повисла под потолком. Еще один толчок в спину. Двое стражей — я даже не могу заставить себя рассмотреть как следует их лица — толкают меня к стене на солому. С запястий слетели веревки, их тут же обожгло ледяным холодом цепей. И кажется, будто я попал к демонам в ад. Нет впереди ничего, только тусклая дымка лунного света, что спускается ко мне из окна словно лестница.

— Сиди тихо, изменник, — плюет себе под ноги молодой страж. И все же я узнал его просто по голосу. Это он принял из моих рук свой арбалет, его я учил натягивать тетиву при помощи крючков. Талантливый парень, выходец из простой сельской семьи, каким счастьем лучились его глаза в тот день, когда он узнал, что его взяли в стражу! Что он будет служить нашему роду, жить в замке. Как же это было давно, кажется, тысячу лет назад. Цепи ударили о влажную стену, меня наконец отпустили. На руках неприятная тяжесть. Лязогнула на прощание дверь темницы, с той стороны кто-то наложил на нее заклинание-замок, одного простого засова для меня недостаточно. Я пересел, устроился немного удобней и принялся смотреть в окно. Луна скоро укатит свой кругленький бок с темного неба. Ей на смену придёт новый рассвет, все изменится. Как было раньше больше уже не будет.

Откинулся назад, треснулся затылком о влажную стену. Где-то там, далеко, в странном мире Земля живёт моя Анна. И я не знаю, что с ней, какая ей угрожает опасность и ничего не могу сделать. Ничем не могу ей помочь. И зачем только я решил навестить отца этим утром? Почему сразу не отправился домой? Мог быть уже рядом с любимой. Зачем я выполнил свой сыновий долг? Идиот!

Холод и сырость пробираются под кожу, невозможно от них избавиться, согреться, собственная рубашка кажется мне теперь мокрой тряпкой, а нос заполнила пыль от соломы. Как бы я хотел отсюда сбежать. Как было бы хорошо, если бы ничего этого не случилось. Перед глазами почему-то стоят ножки брата, обтянутые белыми гольфиками, а поверх гольфов на них замшевые ботиночки. Милый брат, какого демона, тебе придётся все потерять?! Тебе в спину всю жизнь будут лететь обидные слова. Может, хоть это удастся исправить? Может, я передам тебя в другую семью, назвав сиротой? Как ты будешь там жить один, без живой лошади, без вот этих вот замшевых туфелек? Без всей той роскоши, в которой ты вырос?

И снова внутри меня вскипел дар, ударил в браслет, тот ответил болью. Я согнулся чуть ли не вдвое. Не знаю, какая боль терзает меня больше — та, что пылает в душе или этот ожог на моем запястье?

— Никак не можешь смириться? — дверь в темницу отворилась без звука, на пороге она — подлая тварь, моя мачеха в своём роскошном наряде. Бархат расшит позолотой, сияет россыпью жемчуга. Отец никогда не жалел злата на наряды для своей любимой жены. Женщина оглянулась назад, обратилась к стражу.

— Уйди, я хочу принять покаяние от своего пасынка, — поступь тяжёлых шагов, звон меча о ножны. Мой собственный пояс теперь пусть, нет на нем оружия, будто я вовсе не мужчина.

— Мне не в чем каяться.

— Врешь, — ухмыльнулась молодая женщина зло. Уж она-то знает, что мне не в чем каяться. Тогда зачем спустилась сюда? Чтобы убить?

Шаги стража растворились в гулкой тьме огромного подземелья. Ушел, не осталось свидетеля для грядущего преступления. И за себя мне не страшно, страшно, что вовек я не отмою своего имени. Тень позора навсегда украсит герб потухшего рода Борджа.

— Зачем вы пришли?

— Самый страшный враг — та женщина, которую обидели пренебрежением. Ты знал об этом, Чезаро? Ты оставил меня перед алтарем. Бросил в день свадьбы в чужом городе, одну, без слуг. Чем я не угодила тебе? Ты даже не взглянул на меня! Будто я порченая, будто была осквернена другим.

— Я не мог поступить иначе. Не мог пойти против себя.

— И я вышла замуж за старого герцога. Да, твой отец осыпал меня деньгами. Но разве было легко променять брак с сияющим славой молодым красавцем на брак с этим брюзгой? Думаешь, мне легко было терпеть на себе его руки? А потом твой отец назвал меня пустоцветом. Бесплодной пустыней, на которой не может взойти семя. Будто это я была виновата в том, что он не мог подарить мне ребёнка!

— Такова была воля богов.

— Да, но боги подарили мне Карла. Здорового и красивого точно ирлинг сына. Урожденного Борджа.

— Он — плод измены.

— Мне пришлось переступить через совесть и сесть из-за тебя, Чезаро. Ты отказался от свадьбы, ты не захотел стать отцом моих будущих детей. Из-за тебя мне пришлось принять предложение твоего отца. Он поступил тогда благородно. И мне не пришлось возвращаться с позором домой, как негодной, не пришлось уходить в монастырь, чтоб там спрятать позор. А измена? Измен — невеликая плата за счастье стать матерью и почувствовать себя по-настоящему желанной, страстно любимой.

— Мне достаточно ваших покаяний, госпожа. Я не виновен в том, что отец избрал вас сначала мне в невесты, а потом себе в жены. Я никогда не хотел этой свадьбы. Вы пришли, чтобы убить меня?

— Нет, дорогой пасынок. Это было бы глупо. Нельзя навлечь на себя подозрения. Да и месть нужно продлить, иначе она потеряет всякий вкус. Увы, женщины редко умеют прощать. И потом, я хочу стать регентшей при маленьком Карле, жить здесь, в этих стенах в своё удовольствие. Наш милый садовник вскоре получит титул. В этом я нисколько не сомневаюсь. Мой брат похлопочет о моем любимом. Через год или два я сниму с тебя траур и стану законной женой. Все будет именно так, как я сказала, поверь мне.

— Вы так уверены в себе? А что, если я расскажу на суде, как все было на самом деле? Кристалла правды я не боюсь.

— Ты станешь молчать. Клятва, которую ты мне сейчас дашь, запечатает твои губы. Ты примешь обвинение так, как дети глотают горькое зелье. Сморщишь свой носик и проглотишь.

— Нет.

— Боевой конь ценится выше лучшего друга. Феникс так привык к тебе. Да и грифон тоже. Серокрылый верный зверь, — мерзавка склонила голову, дала мне время осмыслить все то, что было ею сказано, — Все они будут растерзаны этой ночью. Я лично спущу химер с крыши замка. Или? Или ты поклоянешься молчать.

Я на миг прикрыл глаза, вспомнил как Клендик берег меня в боях, как он прикрывал меня собой от врагов, от других лошадей, повиновался одной только мысли, будто мы были единым существом, душой, разделённой на две равные половины в двух разных телах. Вспомнил сопение грифона, уложившего голову мне на колени, его тяжелую лапу, требовательно скребущую мое колено в поисках угощения. Феникса, что грел мои покои ночами. Эти звери спасли меня, мою душу в дни лютой тоски по Анне. Вытащили из отчаяния, не дали потерять рассудок. Они — мое все. Зверь не предаст никогда, люди могут. Нет у меня никого роднее и ближе, чем боевой конь, грифон и пылающий Феникс. Разве могу я их предать, отдать на растерзание? Мне примерещились крики, безумное ржание, колющий сердце скулеж. Долг должен быть оплачен. Своим зверям я обязан жизнью. Клендлику так многое число раз. Не единожды он подставлял под удар себя, не единожды своим лошадиным чутьем оберегал от опасности. Нет, не предам я их. И жизнь моя ничего не стоит теперь, и пересуды толпы я стерплю. Не значат эти люди ничего для меня. Серая топа, безликая и многоголосая, просто тени.

— Если вы поклянетесь должным образом заботиться о них, я поклянусь молчать о том, что случилось.

— Молодец. Феникса я заберу в свои поко. Грифона подарю Карлу, малышу он так нравится. А Клендик? Боевой конь мне совсем ни к чему. Он отправится в табун, будет творить жеребят. Думаю, многие захотят получить жеребенка от знаменитого Клендика, который ходил под седлом проклятого Чезаро, не так?

— Ваша воля. Вы поклянетесь первой.

— На крови, как и ты.

Мачеха коснулась груди, я сморщился, красотка в ответ улыбнулась, расстегнула цепочку и сняла с нее подвеску. Девушка покрутила в руках безделушку, поддела ноготком крылья букашки, те разомкнулись и стали рукоятью крохотного клинка. Герцогиня едва коснулась запястья, на нем мгновенно выступила капелька крови.

— Думаю, этого достаточно. Клянусь тебе, Чезаро, позаботится о твоих грифоне, фениксе и жеребце, который носит имя Клендик, в обмен на молчание о причине, по которой погиб твой отец. Ни словом, ни делом ты не выдашь на суде правды. И дальше тоже станешь молчать. Я же стану заботиться о твоих зверях как положено. В свидетели беру свою кровь, и пусть она обратится в пепел, если я нарушу свою клятву.

Капелька крови вспыхнула и исчезла. Мачеха передала клинок мне. Крошечная безделица едва помещается в пальцах. Я на миг задумался о том, что собираюсь сделать. Отец бы назвал такой поступок безумием. Он верил, он учил меня тому, что всегда надо действовать так, как велят разум и воля. Но разве есть что-то выше любви и чести? И нет разницы в том, кому ты их отдаёшь, будь то человек, зверь или родная земля. Я кольнул ладонь, иу самую, с которой брали лакомства мои звери, капля крови выступила почти сразу.

— Клянусь молчать о той причине, по которой погиб мой отец. Взамен герцогиня станет заботиться о моих зверях так, как подобает, никогда не продаст их, не отпустит на волю, не навредит им. Кровью своей клянусь, ее призываю в свидетели. И пусть она обратится в пепел, если я нарушу клятву.

— Вот и хорошо, молодец, пасынок, — дрянь потянулась за своей подвеской. Я запустил украшением в дальнюю стену темницы, чтобы то разбилось и навечно потерялось в соломе.

— Ай-ай. Ну ничего, завтра здесь все обыщут стражи. Сразу после того, как тебя обратят в рабство и отправят куда подальше. Лучше вообще в другой мир, чтоб наверняка.

— Я не буду казнён?

— Это было бы слишком просто. Помучайся пару лет так, как мучилась я рядом с твоим скрягой отцом. Так же точно научишься угождать хозяевам, как я училась угождать Антонио. Какое же счастье — свобода. Да еще выторгованная такой ценой. Свобода, богатство и месть — это то, что сделает счастливой большинство женщин.

— Но не всех.

— Не всех, но меня — да. И у меня будет любимый рядом и здоровые крепкие дети. Знал бы ты, сколько ночей я провела в молитвах у супружеского ложа, стоя до утра на коленях. Антонио велел мне с заката и до зари вымаливать зачатие сына. Я нашла способ проще, чтобы родить Карла.

— Это было подло.

— Не тебе судить. Мои грехи и отвечать за них тоже мне перед богами, но не сходом людей. Ты собой прикроешь от них мои деяния.

Мачеха ушла, а я только теперь подумал, что и ее судьбу сломал мой отец почти так же, как мою собственную. Словно ему нравилось крушить все и всех вокруг себя, лишь бы соблюсти правила. Только зачем? А на душе все одно легко. Анне поможет ее бабушка, я в этом ни секунды не сомневаюсь. Почти не сомневаюсь. Выстоять бы мне завтра на площади. Хватило бы сил, слушать все о, что скажут мне. Стоять, смиренно слушать и молчать. Плата за одно слово может быть слишком велика.