Глава 34

Кирилл замирает, каменеет. Его тело, только что пылающее страстью, напрягается, как струна, готовая лопнуть. Последний толчок не происходит. Кир просто нависает надо мной. Всё ещё внутри, но уже не мой.

Я медленно распахиваю глаза, будто веки налились свинцом. Алкогольный туман рассеивается, оставляя только ледяной ужас. До меня доходит. Медленно, вязко, осознание бежит ядом по венам.

Что я наделала?

Его лицо... Боже, его лицо. Страсть слетает в один миг. В широко распахнутых глазах растерянность и неверия. Руки напрягаются, сжимают мои до боли.

Нет. Нет-нет-нет... Как я могла?!

Я вижу каждую чёрточку его лица — расширенные зрачки, напряжённую челюсть, дрогнувший уголок губ.

— Как... ты меня назвала? — голос хрипит, тихий, но в нём такая рана, что сердце сжимается в кулак. –– Повтори.

Я рвусь вверх, освобождаю руки и сама хватаю его за запястья — крепко, отчаянно.

— Кир... подожди... послушай! Всё не так…

— Повтори, — он не повышает голос, но в этой тишине он звучит страшнее крика. — Как ты меня только что назвала?

–– Кир, ты не понимаешь! У меня тяжёлый пациент, огнестрел. Он чуть не умер у меня на столе! Понимаешь? За последние дни я слишком часто называла его имя… Никакого отношения к нам он не имеет. Пожалуйста…

Я тарахчу сбивчиво, запинаясь. Стараюсь высказать всё, достучаться до Кира. Но он рывком вырывает руки из моих пальцев. Соскакивает с кровати, будто контакт со мной обжигает. Зарывается пальцами в волосы.

–– Охренеть… просто охренеть…

Я вскакиваю следом — ноги путаются в простынях, подкашиваются.

— Кир, послушай меня! Пожалуйста!

Он не оборачивается, а я боюсь коснуться его спины.

— Это всё напряжение! — в моём голосе проявляются истеричные нотки. — Последние дни были адом! Ты же знаешь, я постоянно думаю о работе. Это чёртово имя просто слишком часто звучало, и я...

— Заткнись.

Он замораживает поток моих слов одним ледяным словом. Я замираю, но горло перехватывают слёзы, глаза щиплет соль.

Кирилл наклоняется, подхватывает с пола джинсы. Натягивает их резким, яростным движением.

— Кир, не делай этого! — бросаюсь к нему, цепляюсь за руку непослушными пальцами. — Не уходи! Прошу тебя!

Слова вылетают торопливо, путанно, как жалкие оправдания. Но он не слушает. Вырывается. Футболка трещит по швам, когда он надевает её.

Снова хватаюсь за его руки, но между нами словно растёт пропасть. Такая глубокая, что если я сейчас его отпущу, никогда больше не увижу. Пальцы впиваются в его кожу.

— Кир, пожалуйста... не надо...

Он отталкивает меня — не грубо, но твёрдо. Руки отлетают, как чужие. Кир рубит хриплым голосом:

— Не трогай меня, –– будто я мерзкая гадина, чьи прикосновения ему противны.

Глаза — чужие, взгляд клеймит злостью. Слёзы жгут мои щёки, я даже не заметила, когда начала плакать. Только повторяю, как заклинание:

— Не уходи... умоляю... не бросай меня... Кир...

Рыдания рвутся из горла, я цепляюсь за его одежду. Он шагает к двери — я за ним, голая, дрожащая, с потоками слёз, падающих на грудь тяжёлыми каплями.

У самой двери Кирилл останавливается, крепко хватает меня за плечи и отстраняет. Заглядывает в глаза.

— А ты? Что бы ты сделала, Марта? Если бы я тебя назвал чужим именем? М? Ты кричала имя чужого мужика, когда кончала.

Его голос дрожит, и в нём боль, такая же, как у меня когда-то. Мой мир снова рушится. Всё крошится в пыль, разлетается дымкой, словно мираж.

Дрожащими губами повторяю и повторяю:

— Кир... останься... пожалуйста...

Снова пытаюсь схватить его за руки, за одежду, но пальцы скользят по коже. Он смотрит на меня долго, тяжело.

— Извини, Марта. Нет.

И всё… Дверь отрезает его от меня. Душу будто кислотой облили.

Бросаюсь к двери, бью по холодному полотну ладонью, бью, бью, бью.

— Не бросай меня! Кир! Не надо! Не бросай!

Крик срывается в визг. Ещё удар… и ещё… тише.

— Не бросай меня...

Голос ломается. Ноги подкашиваются. Я сползаю по двери вниз — на пол, голая, дрожащая, обхватываю себя руками. Из груди рвутся дикие, неконтролируемые рыдания.

–– Не бросай меня...

–– Не бросай...

–– Пожалуйста...