Глава 22

Меня разбудил не привычный сигнал будильника, а мелодия, установленная на звонок. Так как я приезжаю на работу к девяти тридцати, я не встаю раньше восьми. Сейчас, когда мне не нужно заботиться о здоровом и плотном завтраке для мужа, я тем более не тороплюсь. Сама я не завтракаю чем-то большим, чем бутерброд и кофе. Стоит поесть что-то весомое, – тяжесть на весь день и потеря аппетита обеспечена. Наверное, поэтому риэлтор застала меня врасплох. Она уже работала и принесла мне эти утренние новости. – Они согласны на покупку по полной стоимости. – О боже, – я резко села. – Правда? Внутри все затрепетало, и возбуждение, смешанное с адреналином, потекло по венам. Словно… я сошла с мертвой точки. Все пришло в движение. – Правда. Вчера они позвонили мне поздним вечером. Обычно я не беру рабочий телефон домой, а тут… все сошлось. Но я решила дождаться утра и сообщить вам пораньше. – Большое вам спасибо. Когда начнется оформление? – Мы встретимся в моем офисе уже сегодня до обеда. Пара недель, и все завершится. – У меня сейчас сердце выпрыгнет из груди. Вот это новости с утра пораньше. – Рада, что заставила вас улыбаться. Мне пора работать. Я вам позвоню. – Хорошо. Еще раз благодарю. – Хорошего дня. – И вам. С таким настроением я собиралась в офис. Увидев дочь на кухне, радость приуменьшилась, так как от реальности избежать не удастся. И вчерашняя наша ссора. Мы словно становились далекими. И я как мать ощущала себя ужасно из-за этого. Но в то же время как маме мне было больно слышать что-то подобное от своего ребенка. Хотела бы я знать, как поступать правильно. И что такое правильно, когда своя жизнь застряла в каком-то пространстве между «все дерьмово» и «можно жить дальше». – Слышала утренний звонок. Ты прямо смеялась. Хорошие новости? – Да. Квартиру покупают. Она зависла с ложкой каши у рта. – Уже? Почему так быстро? – Не быстро. Но и не очень долго. Учитывая, как рынок замер на месте с этими ценами. Нам повезло. Люда потупила взгляд, затем снова пришла в себя. – И что делать? – В каком смысле? – Ну… я думала, ты фигурально выражалась по поводу переезда в ближайшие две недели. У меня куча вещей в старой квартире с Максом, и тут… Я не смогу найти квартиру так быстро, мам. – Жаль, что ты подумала об этом только сейчас, зная, что квартира выставлена на продажу и я вывезла почти все свои вещи из нее. Когда же ты уже повзрослеешь, Люда? Она резко опускает ложку в тарелку, так что та звякает, кажется, будто она разбилась. Затем встает, опрокинув стул, и смотрит зло. – А знаешь, ты права. Справлюсь. В ее голосе – почти привычная доля яда и холода. Как мы до этого докатились? Как? – Не сомневаюсь, – отвечаю без злорадства или скептицизма. Она должна справляться. Должна уметь это делать. Чтобы знать, какова плата за наш выбор и поступки. – О, охотно верю, что ты не сомневаешься во мне. Только и ждешь моего падения. – Это ложь. В какой момент я стала врагом? В тот самый, когда ты пошла изменять мужу, а я не поддержала, как это сделал твой отец? – Папа не осуждал, это верно. Он понял меня, – тычет в свою грудь пальцем и краснеет, выкрикивая свои слова, не понимая всего того краха, о котором ведет речь. Ведь не понимает совершенно, что она творит. – Я и не сомневалась в этом. Как ему не понять, если сам поступил со своей женой так же. Уверена, ты тоже его поняла. Теперь вы оба против меня. И что я должна сделать? Найти себе женатого, чтобы вы снова меня приняли за свою? Увести его из семьи и присоединиться к вашей ошалевшей компании? Спасибо, я как-нибудь иначе буду сходить с ума. Так что собирай вещи и не мешай продаже. Ты говорила, что справишься? Иди и справляйся. А еще лучше пойди поживи у папы, уверена, вам троим будет очень весело. Дочь сужает глаза. Смотрит с подозрением. – Что это значит? – Увидишь, поймешь. Все, мне некогда. Ставлю недопитый кофе на стол. Убираю бутерброд в холодильник в пластиковом контейнере и ухожу с кухни. Люда следует за мной. Мы сталкиваемся на входе, и, прежде чем выйти за дверь, она говорит: – Я хоть и ушла от Макса таким образом, тебе подобного не желала. Замерев, не оборачиваюсь. Но и не ухожу. – Мать никогда не пожелает своему ребенку страшного или того, что пережила сама. Но мать не станет поощрять неправильный выбор. Потому что в конечном счете, чуть позже, этот мужчина, кем бы он ни был, уйдет и от тебя. А это больно, Люда, особенно когда любишь. Взявшись за дверную ручку, уже толкаю ее от себя, но останавливаюсь. – Ты уже ничего не исправишь, но хотя бы сейчас сделай все, как стоило изначально. Поговори с мужем. Даже если стыдно, неловко. Ты должна была понять, что так будет. Последствия никуда не денутся. Разберись с ними так же смело, как когда-то принимала решение. Дорога в офис была тягостной. Ксения на звонок не ответила, поэтому, решив, что она уже в дороге, второй раз ее не набрала, чтобы не отвлекать. Я хотела напроситься на чашку кофе у них дома и решила сделать это уже на месте. Но в офисе мне нужно было срочно доделать кое-какую работу, и лишь ближе к одиннадцати я освободилась и направилась к ней. Но, постучав в дверь ее кабинета, я столкнулась с тишиной. – Тань? А ты до Ксении? – я обернулась на голос коллеги. – Да. Она отлучилась или…? – Не приехала, – отвечает она, поселяя во мне каплю страха, которая становилась все больше с каждой секундой. – Директор спрашивал, предупреждала ли она кого-нибудь об отсутствии, но никто не в курсе. Все думали, что ты прояснишь что-то. Думаешь, стряслось что-то? – Я узнаю. Вернувшись к себе, снова позвонила. И снова тишина. «Она узнала!» – кричал внутренний голос, и мне стало плохо. – Боже, а если узнала? Быстро набираю Антона. Он отвечает не быстро, но все же берет трубку. – Привет, Антон, – приветствую его со страхом, боясь услышать обвинение. Но он тяжело вздыхает. – Привет. Только давай не сейчас, Тань. Потом покричишь, обвинишь во всем. Я в курсе, ладно? – Что? Ты о чем? Я не могу найти Ксению и… набрала тебе, – говорю все тише и тише. – Что случилось? Вы… – Наверное, она дома. Тебе лучше поехать к ней, Таня. Горечь в его голосе была такая сильная, что я, не раздумывая долго, обрываю звонок и, схватив сумку, выбегаю из кабинета, чтобы быстрее добраться до Евгения и предупредить об отъезде. Свернув за угол, почти ударяюсь о чье-то тело и спешу извиниться, когда поднимаю голову и сталкиваюсь с удивленным лицом директора. – Татьяна? Вы от кого бежите? Или к кому? – К вам, – отвечаю запыхавшись. – Ладно. Я приятно удивлен, – говорит с улыбкой, но быстро стирает ее с лица. – Что-то случилось? – Я извиняюсь, и отработаю часы, но можно мне уйти? На весь день или нет, я пока что не знаю. Это важно. – У нас сегодня никаких особо важных дел не намечается. Так что полагаю, да. У вас все в порядке? Выглядите бледной. – Да-да, просто… мне нужно идти. – Может, вас подвезти? – Я думаю, такси быстро приедет. Или на автобусе… – Час-пик. Вряд ли кто-то приедет сюда быстро. Пойдемте. Он указывает на выход, и я плетусь за ним. Если честно, спорить не хочу. Да и он скорее всего прав. Такси будет ехать ко мне долго и еще дольше до дома Ксении. Всю дорогу я просидела, размышляя о подруге. У меня не было иллюзий насчет того, что я услышу сейчас. Скорее всего, Антон ушел. Так же просто, как ушел Федор. Так просто разбив семью, словно она ничего не значила. Я знала эту боль. Знала и хотела помочь подруге. – Вас подождать? – спросил Евгений Сергеевич, дав понять, что мы уже приехали, а я и не заметила. – Нет. И спасибо вам, что подвезли. Я бы, наверное, еще такси ждала в этой городской суете. – Без проблем. Буду ждать вас завтра. – До свидания. Быстро выйдя из машины, я поспешила к многоэтажке. Поднялась на нужный этаж и позвонила в дверь, впрочем… та была открыта, и я вошла. Меня встретил горький и отчаянный всхлип. Пройдя по коридору, я остановилась на пороге одной из спален, так как оттуда доносился плач Ксении. Такой горький и разрывающий душу. Она сидела на полу среди разбросанных вещей, облокотившись на кровать спиной и поджав к груди колени. Сделав шаг внутрь, я обратила внимание на раскрытые шкафы, полки и вешалки которых были наполовину пусты. Ксюша что-то периодически шептала. Нечто бессвязное, хотя тут ничего другого на ум и не придет. Так изливается боль из раненной женщины, которую предали. Но одно слово все же донеслось до моего слуха: «Сволочь». Сделав еще один тихий шаг, я заметила, как она резко дернулась, видимо, ощутив, что уже не одна в комнате. Как только подруга подняла на меня глаза, в них, если такое возможно, стало еще больше слез и боли. – Ушел, Таня, – просипела она, и ее плечи затряслись. – Он ушел к другой. Не куда-то в пустоту или свободу. У него другая. Другая… Подойдя, я быстро опустилась перед ней на колени и обняла, чтобы принять ее страдания и разделить их, если такое возможно. Выплакав изрядное количество слез, Ксения выдохнула и наконец попыталась спокойно дышать, что удавалось ей с трудом. Я села рядом. Плечом к плечу. Молчаливая, собранная и готовая выслушать ее. Подруга молчала еще какое-то время. Нам никогда не было в тягость говорить и понимать без слов. Учитывая мой личный опыт, понимать ее растерянность и страх, перемешанный с болью от ухода мужа, она вообще могла ничего не говорить. Я понимала. Каждую секунду, что Ксюша брала для того, чтобы собраться. Затем она заговорила. – У меня в университете была преподавательница высшей математики на втором курсе. Злая тетка. Ну, я о ней говорила, ты, думаю, помнишь. – Помню, – ответила я, кивая. – Стерва та еще. И прямо со злостью к девчонкам. А потом и парней гонять начала. Мы все думали: в чем же ее проблема? Не может человек просто быть таким. А потом, оставшись на пересдачу, я была еще с парой девчонок. Она раздала листочки и сказала, что у нас сорок минут на подготовку. Сама отвернулась и в телефоне сидела. Мы еще удивились, что она, по сути, разрешила списывать, когда все время до этого следила и выгоняла тут же за попытку воспользоваться шпаргалкой. Ксения усмехнулась и слегка развернула ко мне корпус. Я тоже посмотрела на нее. – Через минут десять мы услышали, как она выругалась. Бросила телефон на стол. А потом посмотрела на нас. Она выглядела такой жесткой, сильной всегда. Парни называли ее «баба-мужик». Не из-за фигуры, а характера. В тот момент она выглядела сломленной. Ее глаза были… не знаю даже, как сказать. В них что-то было не так. В общем, нам и спрашивать не пришлось, она заговорила о том, что у нее случилось, сама. «Они никогда не уходят в никуда, девочки. Их всегда кто-то ждет», – первое, что она нам сказала. У нее случился развод, и ее муж ушел к другой. Она в депрессии провела очень много времени. Думали, что ее попрут из университета. Но потом пришла в себя. Я в тот момент ее слова вообще никак не восприняла. Сказала, что если случится, что мой муж уйдет, я и слезинки не пророню. И посмотри на меня, – подруга подняла руку и обвела лицо по воздуху. – Я похожа на ту, что не сожалеет? – Ты была двадцатилетней девчонкой и даже не имела понятия, что сможешь так сильно любить. Не зазорно испытывать боль. А я уж точно знаю, как ты его любила. Она снова закрыла лицо руками и стала вытирать мокрые дорожки со щек. – В том и дело, Таня. Знаешь, что он сказал? – я не стала искать ответ на ее вопрос, потому что он не требовался. – Он извинялся и говорил: «Я не хотел этого! Прости!». Около сотни раз, пока закидывал вещи в свой чемодан. А я не понимаю… как? Как можно не хотеть и сделать это? Он что, упал по дороге на работу и проснулся голым в чужой постели? – Я не знаю, дорогая. – А ведь я спрашивала его. Я просила сказать, в чем дело. Я умоляла довериться, чтобы мы вместе поработали над нашей семьей. «Все в порядке» – это он отвечал, а сегодня утром уехал на работу. Вернулся через полчаса, наверное, застав меня у входной двери. Я еще удивилась. Почему-то решила, что он вернулся сказать мне что-то важное. Он и сказал, да только не то, на что я рассчитывала. Подруга медленно встала и подошла к разбросанным вещам. Наклонилась и подняла первую. Затем вторую и третью, складывая их в красивую стопку. Я поднялась за ней и стала помогать. – «Я ухожу, Ксюш. Так надо». Но в его голосе было мало радости. – Он больше ничего не говорил? – Ну, когда я пришла в себя, то начала вытаскивать остальное с полок и снимать с вешалок. Чтобы точно ничего не забыл. Он лишь кивал и ту ерунду говорил, что он этого не хотел. Провожать его я не стала, как ты уже поняла. Даже не знаю, сколько вот так просидела, пока ты меня не нашла. Не представляю, как давно он с той другой. – А о женщине он тебе сам сказал? – Я как-то и сама догадалась. Предположила и задала прямой вопрос: «У тебя другая?». Он ответил коронное «прости». – Ну, по крайней мере, в этом мы с тобой не одиноки. – Что? – мои слова привлекли ее внимание, и она опустила руки, держа в них футболку. – Так Федя что, тоже к другой ушел? – Ага. «И эта другая – твоя дочь». Как я ей это скажу? Нет! Точно не сейчас, когда она себя собрать не может по кусочкам после ухода Антона. – Господи, у них что, кризис? Два идиота, ей-богу. Все, – она приложила руку к груди и закрыла глаза. – Меня прямо накрывать начинает. – Успокойся. – Черта с два я успокоюсь теперь. Прямо душит от злости. Они ушли к новым пассиям, а нам слезы оставили и дележку кастрюль. Ксения бросает в итоге футболку и смотрит на меня так, словно сейчас что-то будет. – Отпуск до конца недели. И к Вике. Достало меня это все. Я с ним носилась, уговаривала: «Тошечка, а может, так? А может, я не такая?» – кривится она. – А Тошечка для другой гнездо вил, меня в дураках оставляя. Я Женьке Сергеевичу позвоню сама. Если что, вали все на меня, что я тебя в заложниках держала все выходные. – Постой, – беру ее за руки и останавливаю. – Ты же не серьезно. У меня сделка на квартиру на носу. – Ноутбук бери с собой. Заодно покажешь, что такое развод, мне теперь свой предстоит пережить. Давай-давай, – указывает на дверь и подталкивает к ней, – у нас дел куча. Чемоданы собрать надо и билеты купить. Хватит с нас этих страданий. Они не страдают, и мы тоже не будем.