Глава 21

Уставшая и в целом разбитая, я возвращалась домой в одиночестве. Ксюше нужно было по магазинам, а я не хотела пока что делить с ней время. До тех пор пока сама не приду в себя от того, что узнала. Какой будет реакция подруги? Я пыталась остаток рабочего дня представить. Она либо вместе со мной будет пребывать в шоке, либо обвинит и меня чуть ли не в растлении ее дочки. Ведь как любят говорить люди? «Живя под одной крышей, что-нибудь да заметила бы». Положа руку на сердце, я бы клялась в том, что не видела в Федоре подобных наклонностей. Да и встречается он, по сути, с двадцатидвухлетней дурочкой. Но кого это волнует? Я сама не могла поверить своим словам, что говорить о других? Купив хлеба к ужину, я поднялась в квартиру и тут же наткнулась сначала на обувь в прихожей. Мужскую. Потом на сам голос. – Принесла нелегкая, – пробормотала я, проходя вглубь уже давно неуютной и почти неродной квартиры. – Мама, кажется, пришла, – громко оповестила дочь и пошла навстречу. – А я про хлеб забыла, – забрала у меня булку и снова исчезла. Зато появился Федор. – Ты тут зачем? – Думаю, нам есть о чем поговорить. Вздернув бровь, я наклонила голову. – И правда. Пойдем, поговорим на кухне. Расскажешь дочери, что ты спишь и играешь в любовь с ее лучшей подругой. – Тише ты, – заворчал он и шагнул вперед, заставив попятиться к двери спальни. Затем зашел в нее вместе со мной и закрыл дверь. Пройдя к небольшому креслу, которое я поставила у женского столика, я села и оставила сумочку на полу. – Не понимаю, почему ты ведешь себя как подросток, Таня? – зашептал он, потому что стены у нас точно без звукоизоляции. – О, веди я себя так, ты бы явно не ушел из семьи с твоими-то наклонностями. Он поморщился, словно я сказала мерзость. Хотя мне самой было отвратительно это произносить. – Что, не нравится? – Он не ответил. – Ты о чем поговорить хотел? Федя прошел к старенькому шкафу, который мы собирались менять каждый год, а теперь этим займутся новые владельцы, если последние решат пойти до конца и оформят сделку купли-продажи. Он кормил меня «завтраками» очень долго. Да, мы не были зажиточными людьми. Но я все думала, что со временем начнем преображать мебель. В итоге платили кредит на машину, которую он в итоге считает своей и не планирует делить. Слава богу, в нашей стране есть закон и суд. По крайней мере, мои полтора миллиона вернутся ко мне. – Я просто подумал, что, возможно, открывать Ксении и Антону правду слишком рано. Лера говорит, у них проблемы. При одном упоминании дочери наших друзей его ртом меня брезгливо передергивало. Но даже не из-за нее. Это ведь не ревность. Дело было в том, что он взрослый мужчина, который позволил всему этому раздуться до масштабов катастрофы. – Эта правда не должна была на свет явиться. Для такой новости не найти подходящего времени. Ты ошибаешься, если считал иначе. Господи, мы уже это обсуждали. – Да. Но ты не в себе. – О, так вот оно что. Я не в себе. Хорошо, что ты себя прекрасно чувствуешь. И спишь, должно быть, крепким сном. А мне вот только предстоит в этом вариться. У меня ведь нет тумблера, который может отключать совесть. – Ты опять за свое. Да пойми ты: современному миру насрать, кто с кем спит и кого любит. Ты телевизор давно смотрела? – Современный мир? А ты какое имеешь к нему отношение? Мы живем здесь, а не в телевизоре. И ты не миллиардер, которому пожмут руку за то, что он подцепил на свои деньги молодую модельку, которая в свою очередь ждет, пока ты умрешь, чтобы распорядиться твоими денежками. Ты в каких облаках витаешь? Алкогольных? Наркотических? Господи! Ты можешь разрушать свою жизнь по-разному, и мне наплевать, но ты разрушаешь и мою жизнь тоже. На это ты права не имеешь. На этом я встала и пересекла комнату. Открыла дверь и переступила порог спальни. Но он схватил за руку. Этот момент застала дочь. – Поговорили? – О, кстати, о разговорах. Ты вообще в курсе, что твоя дочь разводится и живет здесь не потому, что соскучилась по матери? Сказав это, я посмотрела на бывшего мужа, на дочь и поняла, что да. Он в курсе. – Конечно, – я поджала губы, пытаясь сдержать разочарование. – Ты в курсе. Ведь изменять и разводиться – это теперь передается на генном уровне. – Что? – вскрикнула Люда. Но я уже сожалела о подаче своего разочарования в них обоих и о том, что вообще решила об этом говорить. Поэтому, не останавливаясь, пошла в ванную, заперев за собой дверь. Абстрагироваться не удалось. Крик дочери с вопросами к Федору пробивался сквозь тонкую стенку. Я редко хочу желаю тишины и минутку самобичевания. Но, с другой стороны, чего мне-то прятаться? Все равно стыда будет выше крыши, хоть я и не уверена, что Люду это заденет. Им обоим кажется все равно, кто и что о них подумает. Видимо, потому что думать будут обо мне. – Мам, открой, – снова стучит дочь, и я, вытерев руки о полотенце, подхожу к двери. Распахнув ее, смотрю на ее потрясенное лицо. У мужа какое-то серое, унылое. Даже растерянное. – Это правда? – снова визжит Люда. – Папа ушел к другой? – А папа что, язык проглотил? – смотрю на него. – Ответь ей. – Тань, давай ты не будешь, а? – устало волочит языком, изображая человека, который устал от этого мира. – Не буду что? Одобрять ее поведение ты горазд, а как поговорить о том, что вытворяешь сам, так на меня все шишки валятся? – А я тут причем? – встречает Люда. – А ни при чем. Двадцать лет в обед, уже успела замуж выйти, изменить мужу и скоро разведешься. Твой отец держался до сорока пяти. – Это Макс тебе сказал про развод? – улавливает она суть. – А для тебя это новость? Или у тебя в голове все складывалось иначе? Вещи свои забрать он попросил, потому что будет квартиру выставлять на продажу. – С чего это? – С того, что он на развод подает и вы будете делить имущество, как мы с твоим отцом. Добро пожаловать во взрослую жизнь, милая. Тут все платят по заслугам, если повезет. Или ты заплати половину стоимости. На твое усмотрение. – Короче, начали с вас, закончили на мне? Отлично! – она, взмахнув руками, вытаскивает телефон из кармана спортивных штанов. – Ладно, ко мне Лера скоро приедет… – Отменяй, – жестко требую, и Люда тут же замирает, смотря на меня ошеломленно, явно не веря в то, что я сказала. – Что? – Отменяй ее визит. – В смысле? Мам, ты че? – Ниче. Я сказала, что Валерия сюда не придет. – Да с чего это? Ты с цепи сорвалась, будто. Пап… – Папа тут больше не живет. Квартиру почти продали. Ты тут даже не прописана. Поэтому я тут хозяйка. И пока я занимаюсь продажей этой проклятой квартиры, сюда не придет никто без моего ведома. Я сказала, отменяй визит своей подруги, – настойчиво требую, почти задыхаясь. Я сорвалась. И я устала. – Таня, – рычит Федор, но мне настолько плевать на то, что он смотрит волком, дочь – непонятливо и обиженно. Все! Задолбали! Разворачиваюсь и ухожу на кухню. Пахнет вкусно. Набираю тарелку и сажусь за стол. На заднем фоне доносится стук входной двери. Беру ложку и слышу, как входит Люда. Встает рядом. Пыхтит злобно. – Что на тебя нашло? – Спасибо, что приготовила ужин. Вкусно. Не отвечаю на ее вопрос. Ответ ей не понравится. Сначала я поговорю с подругой и все ей расскажу. А там позволю этой новости взорваться и всех нас раскидать в разные стороны. – Серьезно, мам? Решила стать стервой, раз папа нашел себе кого-то? Ее слова почти оглушают. Я никогда не была строга к своему ребенку и не наказывала телесно. Меня саму так не воспитывали, но сейчас очень захотелось взяться за ремень и отхлестать ее по заднице. Не спорю, ситуация вышла из-под контроля. Но я просто больше не могу все это тянуть на своих плечах. – За языком следи. Больно говорливая стала, – отвечаю, прожевав. – Что, не нравится, да, что дочь выросла? – складывает руки на груди и смотрит свысока. Вздохнув, качаю головой. – Мне бы больше понравилось, если бы твой мозг вырос вместе с телом. Угомонись уже. – Это мой дом тоже. – Не документально. Квартиру скоро купят. И если ты решила поговорить откровенно, то скажи мне, куда поедешь буквально через две недели? В семью к своему любовнику? – Найду куда. Я вообще-то работаю. Он тоже. – Ну-ну. – Он уйдет от нее, – заявляет, как непослушный ребенок, который хочет, чтобы его воспринимали всерьез. – И? Счастлива, думаешь, будешь? – А ты бы предпочла, чтобы я не была счастлива? – При чем здесь я, Люда? Я проживаю твою жизнь? Я что-то в ней решаю? – со стуком опускаю ложку на тарелку и строго на нее смотрю. – Ты должна быть счастлива, потому что хочешь этого сама, но не за чужой счет. Не из-за разбитой семьи другой женщины и другого мужчины. Жизнь – это не один момент. Не один день. То, что ты творишь, – это отнятые у кого-то семейные годы. Уж я-то знаю, о чем речь. У меня отняли мужа. Да, он взрослый мужчина. Принимает сам решения. Но она забрала его. Глаза дочери смотрят с тревогой, и в них появляется блеск накатывающих слез. – Макс тоже плакал. В тот день, когда я приехала за тобой. Когда видела его недавно. – Я не хотела, чтобы так… – роняя слезы, признается Люда. – Но я полюбила другого. – Ты и Максима любила. Ты говорила об этом мне на этой самой кухне. Разочарованно глядя на нее, я встаю и, вымыв тарелку, ухожу в комнату. Ухожу с пониманием, что завтрашний день будет таким же сложным. Сначала разговор с подругой, затем принятие удара.