Глава 44 · Подслушивать хорошо

Я замираю на месте. Его слова, простые и тихие, звучат в тишине комнаты громче любого приказа.

«Поужинай со мной».

Не «присаживайся», не «останься», а именно со мной. Как равная. Как…

Сердце в груди делает дикий кульбит, застревая где-то в горле. Горячая волна поднимается от кончиков пальцев к лицу.

Да, он увлекается мной.

Да, между нами есть эта странная, хрупкая связь, рождённая в тишине разговоров и взглядов, полных понимания.

Да, я хочу этого больше всего на свете. Просто сесть рядом, забыть о ролях хозяина и слуги, о Миранде, о Дэмиане, обо всех угрозах. Просто быть.

Вся моя сущность кричит «ДА». Она уже делает шаг вперёд, уже готова улыбнуться, кивнуть, схватить этот миг счастья, как утопающий хватается за соломинку.

Но именно поэтому я должна отказаться.

Мысль врезается в этот порыв как ледяной осколок. Медленно с огромным внутренним усилием, я опускаю взгляд с его лица на пол. Мои руки, только что такие лёгкие, вдруг становятся тяжёлыми и непослушными.

— Я… не могу, — вырывается у меня, и голос звучит странно глухо, будто кто-то другой говорит моими устами. — Спасибо. Это… честь. Но я не могу.

Поднимаю глаза и вижу, как в его взгляде, тёплом секунду назад, мелькает сначала лёгкое удивление, а затем — понимающая, но от этого не менее острая тень. Он не спрашивает «почему». Он ждёт. Ждёт объяснения, которое ему, возможно, уже и не нужно.

— Служанка не ужинает с господином за одним столом, — произношу я, и эти формальные слова обжигают губы. — Особенно… такая служанка, как я. Особенно сейчас. Если Миранда увидит…или узнает. Это даст ей оружие. Против вас. Она уже знает, кто я. Она будет искать любую щель. А это… — я делаю паузу, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, — это не щель. Это брешь в самом основании. Учитывая, что мы не знаем кто за ней стоит, и с какой целью она здесь.

Последние слова я выдавливаю из себя шёпотом. Потому что это самая горькая часть правды. Сесть с ним сейчас — значит, непросто нарушить условности. Это значит прикрыть свою собственную, жадную до его внимания и тепла, слабость благородным жестом. Использовать наше странное положение.

— Я не хочу, чтобы между нами было что-то, что можно будет потом назвать ошибкой или тактикой, — говорю уже твёрже, глядя прямо в его глаза, в эти бездонные, усталые глаза, в которых я так хочу утонуть. — И не хочу давать ей и другой повод сомневаться в вас. Вы и так… рискуете. Из-за меня.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Лишь потрескивают дрова в камине. Я вижу, как его челюсть слегка напрягается, как он медленно отставляет в сторону полотенце. Во взгляде нет обиды. Есть уважение. Жёсткое уважение к тому, кто сделал трудный, но верный выбор, заглушив своё «хочу».

— Ты становишься опасным тактиком, Эля, — наконец говорит он, и в голосе звучит лёгкая, усталая усмешка.

— Я становлюсь тем, кто должен думать не только о своём сердце, — отвечаю я, и комок в горле, наконец, рассасывается, сменяясь странным, горьким спокойствием. — Особенно когда это сердце стало… слишком важной мишенью.

Он кивает, один раз, коротко. Принято.

Делаю шаг назад к двери, но Рейган не даёт мне уйти, не позволив утонуть в его объятьях.

— Это мы можем позволить, даже по всем правилам ты не находилась в моих личных покоях дольше, чем положено.

Шепчет мне на ухо, и я покрываюсь приятными мурашками.

— Доброй ночи, господин.

— Доброй ночи, Эля. И наедине можешь звать меня Рейган.

Я отвечаю кивком, не доверяя своему голосу, боюсь, запищу от восторга, итак, на губах снова появилась улыбка. Потом поворачиваюсь и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

В пустом, тёмном коридоре я прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза и касаюсь кончиками пальцев своих губ, на которых ещё «цветёт» улыбка.

Его последние слова — «можешь звать меня Рейган» — горят во мне тихим, неугасимым угольком где-то глубоко внутри согревая.

Собираюсь спуститься вниз, в свой мир запахов еды и приглушённого звона посуды. В свой статус, свою роль. Поужинать на кухне — как и подобает служанке. Как я сама только что настояла.

И тут слышу голос.

Не просто голос Миранды — её привычный, сладкий, как патока, и острый, как отравленная булавка, тембр. Сейчас он звучит иначе. Приглушённо, торопливо, с холодной, металлической ноткой самого что ни на есть непритворного напряжения. Это не игра. Это паника, зажатая в кулак.

С кем это она? Сама с собой?

Ледяной червяк нехорошего предчувствия проскальзывает по позвоночнику. Я замираю, перестаю дышать, делаю шаг к её двери и… припадаю ухом к прохладному дереву. Сердце тут же начинает глухо колотиться где-то в горле. Кто сказал, что подслушивать плохо?

Из-под двери доносятся обрывки: «…точно, Эвелин отнесла ему ужин, и он пригласил её… так что можно говорить спокойно…»

Кровь мгновенно приливает к лицу, а потом отливает, оставляя ледяную пустоту. Они следят. Каждый мой шаг. Моя вечерняя «миссия» была известна, пока я ещё поднималась по лестнице. Я сжимаю челюсти так, что сводит скулы, чтобы не выдохнуть ни звука. Воровато оглядываюсь — коридор пуст, лишь пляшут тревожные тени от свечей. Только бы сейчас не вышла кто-то из прислуги.

И тут — другой голос. Мужской. Низкий, без эмоций, будто кто-то диктуют приговор. «…не понимаю, почему ещё до сих пор…»

Часть фразы тонет во внезапном, яростном лае Аида с первого этажа. Чёртов пёс! Лурд решил облаять кого-то именно сейчас, когда от каждого слова зависит всё! Я бессильно стискиваю кулаки.

Голос Миранды, уже с оттенком оправдания: «…я из кожи вон лезу, думала, что приеду к умирающему, но он полон сил… и он защищает её, так просто не подобраться…»

Сердце в груди делает дикий, болезненный кульбит и замирает, а потом начинает биться с такой неистовой силой, что его стук, кажется, эхом разносится по всему тёмному коридору. Предчувствие, острое и леденящее, впивается в тело тысячами игл. Я чувствую каждое слово физически — как будто они не звучат, а проходят сквозь меня, оставляя на внутренностях синяки.

Неужели… обо мне? Неужели она связалась с Дэмианом?

Мысль обжигает, как раскалённое железо. Колени вдруг становятся ватными, предательски подкашиваются. На секунду меня парализует животный, пожирающий всё страх. Но нет… это не его голос. Слишком безлично.

Вновь впиваюсь ухом в дверь.

Мужской голос, с лёгкой, но чудовищной угрозой: «…меня не волнует, как вы будете добиваться этого. Мне нужен результат. У меня не так много времени. Не забывайте, что вас ждёт в случае провала…»

И ответ Миранды, вдруг потерявший всю сладость, ставший плоским и безжизненным: «…я… поняла…»

Господи! Значит, она не просто злобная бывшая жена. Она пешка. У кого-то над ней есть власть, рычаг, страх. Её «спасение» от каторги было не милостью, а сделкой. И её задача здесь — не месть, а… результат. Какой?

Тишина за дверью становится звенящей. Сеанс связи окончен. Слышно, как шуршат её юбки — она идёт. Сейчас выйдет. И увидит меня, прилипшую к её двери, с лицом, полным ужаса и догадок.

И в этот миг что-то в щёлке. Железный стержень, знакомый по прошлой, нелёгкой жизни. А с какой, собственно, стати?

Я — не юная, запуганная Эвелин. Я женщина, прошедшая через ад развода, борьбы за себя, через смерть и второе рождение в этом безумном мире. Да, Миранда имеет опыт в салонных интригах. Но я имею опыт выживания. Настоящего. Без правил и реверансов.

Страх отступает не потому, что его нет. А потому что его вытесняет холодная, ясная ярость. Ярость на себя за эту минуту слабости. Ярость на всех, кто считает меня мишенью.

Поэтому я…

…не отскакиваю от двери.

Наоборот, я выпрямляюсь, отряхиваю складки своего простого платья. Делаю глубокий, ровный вдох. И, прежде чем из-за двери может раздаться звук поворачивающейся ручки, я сама поднимаю руку и решительно стучу.

Три чётких, громких удара. Неробких, неслужебных. А таких, что эхо катится по пустому коридору. У меня нет плана. Есть только одно оружие — неожиданность. И решимость посмотреть в глаза той, кто только что говорила о моём «устранении». Прямо сейчас.