Глава 43 · Звезды на яблоне

Я стою посреди нашего двора и не верю своим глазам. Словно кто-то взял волшебную кисть и одним мазком раскрасил нашу реальность в цвета. В эти краски вплетено моё дыхание, мой смех, тепло его рук. Это наше волшебство.

Сегодня утром мы с девушками высыпаем во двор, как стайка взволнованных воробьёв, с охапками лент, ткани и сверкающих безделушек.

Господин оставил оформление на мой вкус, и где-то глубоко внутри тихо шевелится червячок сомнения: а понравится ли?

Но тут же вспыхивает память о вчерашнем поцелуе — губы до сих пор горят, а в груди распускается огромный и нежный цветок. Я ловлю себя на улыбке, абсолютно бессмысленной и бесконечно счастливой, и вижу недоумённые взгляды девушек, сосредоточенно привязывающих гирлянды из бумажных цветов.

Медленно поворачиваюсь на месте, впитывая каждую деталь.

Этот местный праздник… он так похож на наш, земной Новый год!

Тот же оживлённый гул, та же предпраздничная суета, только без ёлки. Здесь нет такого обычая. Поэтому для меня вместо неё яблоня, та самая, печальная и голая.

Теперь её ветви сияют десятками серебряных звёзд. Они ловят бледный солнечный свет и дробят его на тысячи алмазных искр. Ветер раскачивает их, и они перешёптываются тонким, хрустальным звоном.

А веранда!

Она утонула в сочной зелёной ткани, служанки обвили каждый столбик, а я пришила сверху банты из алого бархата.

Главное чудо — венок на входной двери. Я плела его сама, подбирая каждую шишку. Ивовые прутья, лента цвета спелой брусники, матовое золото красок… Это не просто украшение. Это оберег. Наш щит.

Мы переговариваемся, пересмеиваемся и не замечаем, как в нашу праздничную суету вползает тень. Спину обсыпает ледяными мурашками ещё до того, как я оборачиваюсь. По дорожке к дому плывёт, как боевой корабль под флагом брезгливости, Генриетта.

— Так-так, — скривив губы, цедит она, даже не удосужившись поздороваться. Её острый взгляд выхватывает яблоню, ленты, звезды.

— Добрый день, госпожа.

Мы вежливы. Сквозь зубы. По-другому нельзя. Но Генриетта, кажется, считает, что с прислугой и церемонии излишни. Девушки замирают, их испуганные взгляды бьются о меня: «Ты главная. Спасай».

— Вы прибыли к господину Меранту? — делаю шаг вперёд, заслоняя их собой.

Её взгляд — холодный, оценивающий — медленно ползёт по моей фигуре, цепляется за стоптанные ботинки, и губы её кривятся в явной гримасе отвращения.

— На каком основании вы украшаете двор?

Вопрос настолько нелепый и наглый, что на мгновение я теряю дар речи. От его быдловатой интонации кровь стынет в жилах.

— По поручению господина, — отвечаю сухо.

Генриетта фыркает, и в её глазах вспыхивает что-то опасное, азартное. Она резко протягивает руку, срывает с ветки ближайшую звезду — и бросает её на каменную дорожку. Хрустальный звон обрывается тупым, окончательным ударом. У меня внутри что-то сжимается в тугой, горячий комок ярости.

— По поручению? Вот как! — шипит она, уже срывая следующую. Звон, удар. Осколки летят во все стороны. — Не припоминаю, чтобы Мерант подавал заявку в организационный комитет! Слугам, самодеятельность не позволена!

— Не могу знать, госпожа, — звучит мой голос, странно плоский и чужой.

Я не могу ей помешать. Я служанка. Я могу только смотреть, как она уничтожает красоту, которую мы создавали с таким трепетом. Краем глаза вижу: девушки испарились. Умницы. Наверное, побежали к Дию, а тот позовёт господина.

— Нужно было сначала подать заявку, а уже потом… — Генриетта внезапно обрывает себя.

Её лицо, обычно такое моложавое и надменное, резко вытягивается, губы сжимаются в тонкую, белую ниточку.

Оборачиваюсь. На веранде, опершись на бадик, стоит Он. Молча. Но тишина его громоподобна.

— В чём дело, Генриетта? — его голос низок и спокоен, как лезвие перед ударом. — Почему ломаешь украшения на моей территории? Я выставлю тебе счёт. За каждый осколок.

В груди у меня обрывается тугая струна страха. Мы защищены.

— Дизайн нужно было согласовать с комитетом! — выдыхает она, но её уверенность уже дала трещину. — А не лепить непонятно что!

— Убирайся, — звучит негромко, но так, что я вздрагиваю сама. — Это моя земля. Мне плевать на ваш кружок самодеятельности и ваш жалкий конкурс. И на тебя, собственно, тоже.

— Очень зря! — она пытается вновь надуться, но это уже жалко. — Мой муж…

— Твой муж — трус, — обрывает её генерал с убийственной чёткостью. — Он купил себе титул графа и не имеет права даже причислять себя к такому понятию, как высокородный, как и вы, уважаемая соседка, которую он использует, чтобы решить вопрос с такой желанной недвижимостью. Уже нашёл покупателя? Или решил, что твоя назойливость меня сломает?

У меня перехватывает дыхание. Я делаю два шага назад, к стене дома, стараясь стать невидимой, раствориться. Генриетта стоит, побледневшая, словно её ударили в самое сердце её мелкого, расчётливого мирка. Но акула и в сети не сдаётся.

— Вы заплатите за эти слова! — взвизгивает она уже совсем по-крестьянски, высоко подбирая юбки. — Я всё расскажу мужу!

И пулей срывается с места, не удосужившись даже сделать вид, что уходит с достоинством.

Мне дико хочется зааплодировать. Выдать стоячую овацию. Но я лишь прижимаю ладонь ко рту, чтобы выдавить смех.

— Буду ждать, — бросает ей вслед генерал, а затем поворачивается. Его взгляд находит меня мгновенно. И смягчается.

Он подходит, и весь мир сужается до пространства между нами. Большой палец слегка касается моего подбородка, заставляя поднять голову. От этого простого прикосновения по коже бегут искры.

— Тебе так идёт смех, — говорит он тихо, и в его глазах я вижу не повелителя усадьбы, а того самого мужчину с балкона. Зачарованного. Смущённого, возможно, даже.

Чтобы не залиться маковым цветом до самых корней волос, я сбивчиво говорю:

— Почему вы так сказали? Про дом, про их план…

Он хитро прищуривается.

— Навёл справки. После того как ты мне рассказала. Граф Дюмон — банкрот и карточный шулер. Они давно обдумали этот план и подогнали его под глупое оформление улицы к празднику. Поверь, больше они сюда не сунутся. Ни он, ни его ядовитая жёнушка.

Из груди вырывается долгий, облегчённый выдох. Одной тайной, одной угрозой меньше.

— Жалко звёзды, — шепчу я, глядя на печальные серебряные осколки на камнях.

Он следует за моим взглядом, и его лицо становится серьёзным. Но не суровым.

— Не переживай. Это всего лишь украшения. Их можно заменить, — он делает паузу, и его пальцы мягко касаются моей щеки, заставляя меня снова посмотреть на него. — А вот эту улыбку, этот свет в глазах, который был у тебя сегодня… Это — бесценно. И этого никто и никогда не разобьёт. Обещаю.

Зимнее солнце садится рано, и мы успеваем закончить украшать двор перед домом и заходим внутрь.

Пока мы были на улице, другие служанки вымыли окна и стены, а пыльные шторы и гобелены отправили в чистку.

А теперь…

Потираю ладони от холода и замираю, задрав голову.

Прямо над центром огромной залы, опущенная на массивных цепях, висит невероятная люстра. Две девушки осторожно чистят её хрустальные подвески.

С интересом подхожу ближе и… замираю.

Это какая-то совершенно необычная люстра! Никаких электрических лампочек или привычных свечей.

Вместо них магические светильники в виде идеальных, многогранных кристаллов. В холе горит множество свечей, и достаточно светло, но представляю, насколько будет ярко, если эта люстра засияет магическим светом!

В бывшем доме Эвелин было электричество — магии Дэмиана не хватало, чтобы питать такой масштаб.

Непроизвольно взгляд скользит наверх, там, где находится комната господина Меранта.

Насколько же силён его дракон, если от его магии оживает целый дом? Слова лорда Деверо сами собой всплывают в памяти. А что, если его дракон не исчез, а просто… уснул? Или отвязался?

От таких умозаключений становится почти смешно, и я, отряхнувшись от мыслей, спешу на кухню.

Там новая кухарка Эда как раз заканчивает готовить ужин. После примитивной стряпни Дия, к которой я успела привыкнуть, её еда кажется божественно-вкусной! Но старый слуга явно не в восторге. Я вижу, как напряжены его плечи, как он неодобрительно наблюдает, как Эда аккуратно раскладывает яства на подносе. Сама кухарка нервничает и то и дело бросает на него тревожные взгляды.

— Дий, можно тебя на минутку? — осторожно окликаю я его.

Слуга, кряхтя, встаёт со стула и выходит в коридор, а с кухни тут же доносится чей-то сдавленный вздох облегчения.

— Что такое? — бурчит он.

— Ничего особенного. Просто… возможно, кому-то неуютно, когда над душой кто-то стоит и наблюдает, — осторожно намекаю я.

Он тут же понимает. Его лицо искажается обидой, и он, сокрушённо тряся головой, хватает меня за предплечье.

— Столько лет! — горячо выдыхает он. — Столько лет я был рядом! Готовил, убирал, всё делал сам! А теперь что? Я стал не нужен?

Так, я и думала. Старый слуга боится, что генерал забудет о нём и его заслугах.

— Да ты что! — восклицаю я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Господин поставил тебя самым главным! Ты теперь руководишь всеми слугами. Эда это понимает, потому и молчит, но ей от твоего взгляда не по себе. Ты научишься быть главным и мудро командовать, а не делать всё своими руками.

— У тебя, значит, поучусь, — ворчит он, отпуская мою руку.

Я лишь пожимаю плечами и провожаю его взглядом, пока он не скрывается в своей комнате.

Да-да, у него теперь есть своя комната, потому что новая кухарка категорически запретила «разводить антисанитарию» на кухне. Сказала она, конечно, иначе, но смысл я уловила.

— Эля, ужин для господина готов, — окликает меня Эда, и моё сердце в груди ёкает.

Сомнений больше нет. Я влюблена в генерала Меранта. Отрицать это — просто глупо. Но взаимно ли моё чувство? Он увлечён, да, но насколько сильно? И, что пугает больше всего, сколько времени нам отведено?

Шумно выдыхаю и поднимаюсь по лестнице привычным маршрутом. Дважды стучу в дверь.

Господин вытирает лицо полотенцем. Замираю и чувствую, как дыхание срывается, только, лишь проследив за капелькой воды, что стекает по виску прямиком к шраму. Как вообще Миранда могла сказать, что это уродство?

Ловлю себя на мысли, что впервые чувствую себя такой влюблённой дурындой. Ставлю ужин на столик и собираюсь уже уходить, как слышу.

— Поужинай со мной.