Глава 7

Глава 7

Хватаю телефон, руки дрожат, внутри всё тоже дрожит.

Разблокировать! Телефон надо разблокировать!

Черт… как я об этом не подумала сразу?

Черт, черт, черт…

Какой-то графический ключ, но это лучше, чем отпечаток пальцев.

Лихорадочно вожу по циферкам пальцем.

Треугольник? Квадрат? Что это еще может быть?

Что-то толкает нарисовать букву «Зет».

Это срабатывает.

Интересно, это случайно или… Если у Вечной муж был военный, может, и не случайно.

Дальше? Что дальше?

У Альбины простой номер. Открываю телефон, набираю цифры.

Успеть, успеть, успеть!

— Алло?

— Альбина, помоги, я…

— Сука!

Телефон вырывают.

Не Вечная, другая, та, которая меня к ней привела.

И тут же я получаю удар по голове.

Но сейчас у меня уже есть силы ответить, поэтому я резко встаю и отталкиваю эту гадину.

Она орет, опять пытается напасть, но я хватаю чайник.

— Тут кипяток, хочешь быть такой же красивой, как я?

— Эй! Сюда! У нас бунт на корабле! — усмехаясь, орет она, и в каптерку залетают другие из числа надсмотрщиков. И Вечная с ними.

Смотрит тяжелым взглядом, в котором я почему-то читаю упрек.

Она не просто так телефон оставила?

А я, дура, упустила шанс?

— В карцер ее. В холодильник, — спокойно говорит Вечная.

— Вы меня не тронете! И дадите позвонить адвокату. Меня сюда отправили незаконно.

— Думаешь, тебя одну? Наивная ты, Белоснежка Вера…

— Дайте мне связаться с адвокатом!

— Это вряд ли…

— У меня кипяток, я…

Удар ноги, от кого, я даже не успеваю сообразить, чайник летит на пол, а я…

Меня скручивают, пару раз получаю по почкам — больше вырываться не хочется.

Но хочется мстить.

Отомстить всем, кто делает это сейчас со мной.

И тому, кто виноват в том, что я здесь.

Однозначно. Мой муж получит сполна.

Сделаю всё, чтобы он… чтобы он сел!

И не в рехаб!

На нары!

И за попытку закрыть меня тут — незаконное удержание.

И… за всё остальное тоже.

Николай думал, что я не в курсе его махинаций?

Он проворачивал их, когда папа был жив, и я тогда уже ему говорила, что это незаконно, что можно получить срок.

Но Николаша смеялся, мол, ты же не сдашь меня, милая.

Милая бы не сдала.

А та, которую предали и продали — очень даже.

В карцере холодно и темно.

И сесть можно только на пол.

— Дайте хоть табуретку, сволочи.

— Не заслужила, Белоснежка. Хочешь сесть — садись на пол.

Угу, и остаться без придатков… заморозить себе всё нахрен.

Впрочем, через пару часов мне уже плевать — стоять больше не могу, даже к стене прислонившись.

Сворачиваюсь калачиком.

Пол ледяной. Стараюсь хоть как-то согреть себя дыханием.

Получается хреново.

Дрожу.

Холод пробирает, кажется, до костей.

Мне становится страшно.

Реально страшно — я как в фильм ужасов попала.

Представляю, что меня тут оставили, забыли. И я просто замерзаю насмерть.

Руки стынут, ноги стынут.

Больно. Живот сводит — это явно мочевой или почки.

Господи, даже если я выйду отсюда живой, буду ли я здорова? Кажется, придется пройти нехилую такую реабилитацию.

Хочется плакать. Но почему-то думаю, что если заплачу, будет еще хуже.

Держусь.

Вспоминаю первые дни в клинике после того, как я обгорела.

Меня уже перевели в Москву.

По лицам врачей я понимала, что всё не так хорошо.

Всё было ужасно.

Так больно, дико больно. И я плакала. Беззвучно. Просто текли слезы. Мне кололи обезболивающее, но аккуратно, видимо, боялись привыкания.

Оно не снимало всю боль.

Я постоянно ее чувствовала.

Всё время.

Каждую гребаную минуту.

Я помню, что по отделению ходил молодой ординатор, кажется, еще даже студент, практикант — тогда я не знала, как это правильно называется. Такой долговязый, смешной. Громогласный.

Он как-то всех ободрял. К каждому подходил, что-то говорил.

Я лежала в одноместной палате, но видела его через стекло.

Однажды он зашел ко мне.

Посмотрел. Улыбнулся.

— Больно?

Я кивнула. Слезы катились.

— А ты не плачь. Когда плачешь — еще больнее. Ты улыбайся. Улыбайся, у тебя такая улыбка красивая. И смейся — когда страшно надо смеяться. Ты знаешь, что смех убивает страх?

Я осторожно покачала головой. Я не знала. Это казалось… казалось бредом.

— Ну вот, теперь знаешь. Попробуй. А я… я скажу сестре, чтобы еще немного обезболила. Хочешь, приду, поиграем в слова?

Я кивнула.

Он пришел. Мы поиграли, но недолго, мне было сложно говорить. Потом он стал рассказывать. Разные истории. Веселые.

Особенно меня насмешила та, в которой девчонка парня из меда отшила, спросила, едят ли они лягушек и крыс после того, как проделают с ними все опыты.

— Едите? — спросила я.

Практикант засмеялся, сделал большие глаза, а потом подмигнул.

И мы засмеялись.

Мне стало легче.

Правда.

Я старалась улыбаться, и боль отступала.

Я запомнила, как звали этого доктора. Товий. Смешное такое имя.

Сейчас я тоже стараюсь улыбаться.

Только вот сил, чтобы посмеяться над своими страхами, нет.

Только слабая надежда на то, что я всё-таки успела дозвониться Альбине и она меня услышала.

А если нет?

Снаружи доносится какой-то шум, голоса, крики.

Что происходит?

В карцере одно зарешеченное окно, но оно выходит не на улицу, нет, оно выходит в коридор подвала. Смотреть туда нет смысла.

Шевелиться нет смысла.

Пока я не слышу то, что заставляет меня реально замереть от ужаса.

— Пожар!

— Дядя, вы не видели кота?

— Рыжего!

— Он потерялся!

Два маленьких урагана налетают на меня в загородном отеле, куда я приехал с женой по делам бизнеса и заодно отметить Новый год.

Мальчик и девочка. Светленькие. Озорные.

Кого-то они мне напоминают...

— Не видел никакого кота.

Хмурюсь. Странно это, что такие маленькиие дети без присмотра. Мне должно быть плевать, но я почему-то спрашиваю:

— А вы почему одни по отелю бегаете? Где ваши родители?

Мальчик грустно вздыхает:

— Мама занята, а папы нету...

— Папа... он нас бросил, — жалобно говорит девочка.

— Так, пойдемте искать вашу маму.

Что за черт? Почему я так переживаю за чужих детей?

И за кота. И за то, что у них нет папы, а мама оставила одних...

— Ника! Ник! Вы куда ушли?

Я слышу знакомый голос, и сердце сбоит.

Это она. Моя бывшая. Злата.

Когда-то работала на меня, а теперь у нее двое детей, у которых… нет папы.

— Гордей?!

— Ты ничего не хочешь мне объяснить, Злата?