Глава 18 · Элеонора

Матвей говорит тихо, будто каждое слово выдавливает из себя сквозь боль.

А мне кажется, что этот голос уже не проникает в сердце, будто между нами стекло. Толстое, мутное, непреодолимое.

И мне тоже очень больно. Невыносимо больно слушать его откровения.

Мы сидим друг напротив друга. Я зажимаю пальцы в замок, он опустил взгляд куда‑то в пол.

– Мне жаль, – выдыхает Матвей после долгой паузы.

И эти два слова ломают что‑то внутри. Мне не легче. Ни на грамм. Если бы можно было взять и вычеркнуть из памяти всё, что я услышала, наверное, я бы сделала это, не раздумывая. Наверное, не зная всей правды, мне было бы проще.

Жаль.

Пустое слово. Оно ничего не меняет. Ничего не лечит.

Я смотрю на бывшего мужа и пытаюсь удержать лицо ровным, но слёзы жгут глаза, словно кислота.

Вот, значит, как так получилось. Но что эта новая правда меняет?

Это была глупая случайность. Что Галя… Моя Галя, моя вторая половина, родная сестра просто воспользовалась моментом.

Что всё случилось после ссоры с Матвеем, когда я, как назло, уехала к тёте, потому что Галя сама попросила.

Теперь это кажется таким очевидным. Она всё подстроила.

Боже, а я ведь ещё тогда подумала, как странно, что она вдруг стала такой заботливой. Просила меня съездить, звонила, суетилась. Я вернулась на следующий день и будто всё стало другим. Матвей стал холодным, замкнутым, отрешённым. Я чувствовала, что он отдаляется, но не понимала причину. Думала, что все наладится, что это всего лишь временный кризис. А он… Сходил с ума от вины.

Смешно. Мы оба жили в иллюзии. Я – в счастливом браке, он – в аду.

Теперь он всё рассказывает. Без пафоса, без попытки оправдаться, просто честно, как есть.

А мне больно. Физически больно слушать.

– Эль… – Матвей тянет моё имя, как будто боится, что я исчезну. – Когда я думал, что ты умерла… Места себе не находил. Чтобы не сойти с ума от этого кошмара, я пытался убедить себя, что всё хорошо, что жизнь продолжается. Представлял, что Галя – это ты. Терпел её дрянной характер, абстрагировался от всего, думал о будущем ребенке, чтобы хоть как-то держаться на плаву. Но Галя никогда бы не смогла заменить мне тебя. Это я знал. Знал, но жил иллюзией.

Матвей поднимает глаза, и там сияет тупая, какая-то выжженная боль.

– Мы с ней не живём как семья. По факту мы просто соседи, – продолжает. – Я сразу сказал ей, что буду рядом только ради ребёнка. Не из любви. Ни разу.

Слова падают одно за другим, как камни. Я глотаю воздух, стараюсь не заплакать.

Хочу верить. Верю. Но от этого все равно никак не легче!

Между нами всё равно пропасть. Не потому, что он лжёт, а потому, что правда не всегда способна исцелить. Иногда она делает лишь хуже.

Галя всё рассчитала. Она знала про наши неудачные попытки, про мои бесконечные анализы, про врачей. Знала, как мы с Матвеем мечтали о ребёнке. И всё равно сделала это, воспользовавшись ситуацией.

Меня выворачивает изнутри от одной мысли, что в её утробе сейчас растёт плод этих махинаций.

В один момент в голове мелькает сумасшедшая мысль: а вдруг малыш не от Матвея? Можно будет сделать ДНК‑тест… Потом. Когда ребенок родится… Но и эта надежда не помогает успокоиться, я ведь знаю: у Гали не было никого в тот период.

– Я не оправдываюсь, – Матвей продолжает. – Мне было очень непросто. Но я рад, что ты не осталась одна.

Матвей явно намекает на Славу, и я вскидываю взгляд.

– Наверное, мне стоит сказать ему спасибо, – произносит он, и на секунду в палате становится так тесно, как будто воздуха не хватает.

Я опускаю глаза. Руки сводит от напряжения.

– Мне тоже было непросто, Матвей, – выдавливаю я, чувствуя, как где‑то внутри что-то туго сжимается.

– Я знаю. Тебе было хуже всех, – повторяет он почти шёпотом. Мы сидим в тишине, и только часы на стене отмеряют секунды: безжалостно и ровно.

Он смотрит на мой живот. Его взгляд мягкий, осторожный, будто боится дотронуться.

– В любом случае, – говорит наконец. – Я буду рядом с тобой. И с малышом. Каким бы ни был между нами разрыв. Я не смог стать хорошим мужем, но, может быть… – он запинается. – Позволь мне быть хорошим отцом.

У меня внутри всё ломается.

Хочу сказать «да», и в то же время хочу сказать «нет». Ни на что не осталось сил.

Может, он прав.

Я не имею права лишать ребёнка отца, что бы между нами ни происходило, ребенок не виноват.

Да, наших отношений уже не вернуть. Они умерли в ту ночь, когда я, ничего не подозревая, ехала к больной тетушке. Но мы ведь… Можем держать нейтралитет?

Почему нет?

Ради сына. Ради нового человека, который не виноват в том, что его мама и папа не вместе.

Матвей поднимается, чуть колеблется, будто ожидает, что я что‑то скажу. Но мне нечего ответить ему. Внутри пусто.

Пусто так, что аж звенит.

Он делает шаг к двери, но вдруг я останавливаю его голосом. Даже не думала, что скажу это вслух:

– Почему?

Он медленно оборачивается.

– Почему, Матвей? Почему ты выбрал её? Из‑за ребёнка, да? Слёзы жгут глаза, но я не отвожу взгляда.

Он качает головой.

– Я не выбирал. Я просто знал, что ты меня не простишь. Что после того, что случилось, всё кончено. Я чувствовал, что однажды ты придёшь к этой точке, когда узнаешь, и тогда это будет конец всего. Поэтому… Когда Галя заявила о беременности, у меня не оставалось выхода.

Он говорит спокойно, устало. Но я чувствую, что каждое слово даётся ему с болью.

Да, он прав. Не простила бы. И всё‑таки…

Мне горько, досадно, обидно до слёз. Наш брак разрушился не потому, что кто‑то разлюбил. Из‑за нелепой случайности, подлости, злой судьбы.

Я пытаюсь поверить, что можно начать всё заново: только уже ради ребёнка, не ради нас с ним.

Но сердце знает: прежней Эли больше нет. И прежнего Матвея… Тоже. Умерла не только я. С нашим расставанием мы умерли оба.