ГЛАВА 3. Варина сторона стола

За завтраком Варя села рядом с Кириллом.

Не напротив, как обычно. Не сбоку от Алисы, где стоял ее стул с тех пор, как она переросла детское кресло и торжественно заявила, что теперь будет сидеть «как взрослая». Сегодня дочь вошла в столовую с планшетом под мышкой, молча поставила стакан с водой возле отцовской тарелки и опустилась на стул справа от него.

Мелочь.

В другом доме, в другой день Алиса, возможно, не придала бы этому значения. Дети меняют места. Десятилетние девочки вообще постоянно проверяют границы: то им нужно сидеть у окна, то подальше от младшего брата, то рядом с отцом, потому что он разрешает смотреть новости за едой и не замечает, если хлеб раскрошен на скатерть.

Но сегодня это не было случайностью.

Алиса стояла у кофемашины и смотрела, как Варя открывает планшет, не поднимая глаз. Кирилл сидел во главе стола. Свежая рубашка, темный жилет, телефон рядом с чашкой, лицо уже рабочее, будто вчерашнего разговора в кабинете не было. Миша ковырял ложкой кашу и строил из ягод на тарелке маленькую стену.

В столовой пахло кофе, теплым хлебом и клубникой. На столе стояла та самая коробка, которую вчера принесла Инга. Красивая, белая, с золотой лентой. Тамара, наверное, переложила ягоды в хрустальную вазу, но ленту почему-то оставила рядом. Как напоминание.

Алиса подошла к столу.

— Доброе утро.

Миша сразу поднял голову.

— Мам, я построил крепость от каши.

— Вижу. Каша нападает?

— Она мокрая.

— Опасный противник.

Он улыбнулся. Маленькая, сонная улыбка, ради которой можно было выдержать весь этот стол, весь этот дом и даже Кирилла, спокойно намазывающего масло на тост.

Варя не улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала она, не глядя на мать.

Кирилл поднял глаза.

— Я попросил водителя отвезти тебя к Наде после детского расписания.

Алиса поставила чашку на стол.

— Я просила машину на десять тридцать.

— У Вари дополнительные занятия в одиннадцать. Машина нужна ей.

— У Вари занятия в школе. Ее отвозит второй водитель.

— Второй сегодня занят.

— Чем?

Кирилл посмотрел на нее так, будто этот вопрос был лишним при детях.

— Рабочим поручением.

Алиса медленно села.

— Понятно.

Варя чуть заметно напряглась, хотя продолжала смотреть в планшет. Миша перестал двигать ягоды. Дети слышали не слова. Они слышали скрип под полом, которого взрослые делали вид, что нет.

— Я закажу такси, — сказала Алиса.

Кирилл отложил нож.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что служба безопасности не рекомендует пользоваться случайными машинами.

— Мне тридцать четыре года, Кирилл. Я могу доехать до подруги без корпоративного согласования.

— Не при детях.

— Что именно не при детях? Такси?

Он задержал на ней взгляд.

— Тон.

Вот так.

Не развод, не папка на столе, не вывезенные документы, не новая система доступа. Тон Алисы был проблемой. Ее тон, ее лицо, ее вопросы, ее нежелание красиво исчезать.

Варя вдруг закрыла планшет.

— Можно я сегодня поеду с папой?

Алиса повернулась к ней.

— У тебя занятия.

— Папа потом отвезет.

Кирилл посмотрел на дочь мягче, чем только что на Алису.

— Если успеем, конечно.

— Ты обещал показать макет нового комплекса.

— Покажу.

Алиса молчала.

Она прекрасно помнила, как Варя еще недавно скучала на любых разговорах о стройках, пряталась за колоннами в офисе и шептала, что там пахнет «папиной серьезностью». Теперь ей вдруг захотелось смотреть макет. Рядом с Кириллом. С его миром. С той стороной, где все казалось устойчивым.

— Варя, после занятий ты должна вернуться домой, — сказала Алиса. — У нас вечером английский.

— Я могу позаниматься в машине.

— Нет.

Дочь впервые подняла на нее глаза.

— Почему папе можно менять планы, а мне нельзя?

— Потому что ты ребенок.

— Очень удобное объяснение.

Алиса почувствовала, как Кирилл едва заметно сдвинулся в кресле. Не остановил дочь. Не сказал: «Так с мамой не говорят». Просто наблюдал.

И это было хуже, чем если бы он открыто поддержал Варю.

— Варя, — спокойно сказала Алиса, — сейчас не время для спора.

— У тебя всегда не время. То Миша маленький, то папа занят, то гости, то у тебя голова болит.

Миша посмотрел на сестру.

— У мамы болит голова?

— Ешь кашу, — бросила Варя.

— Не командуй братом, — сказала Алиса.

— А ты мной?

Кирилл наконец вмешался.

— Варвара.

Одно слово. Негромкое.

Дочь сразу замолчала.

Алиса почти физически почувствовала разницу. Ее просьбы Варя встречала колючками. На голос отца реагировала как на стену: не спорила, не объясняла, просто останавливалась. Не потому что уважала больше. Потому что боялась потерять то, что от него зависело.

Кирилл взял чашку.

— Мы все сейчас нервничаем. Не надо делать из завтрака поле боя.

Алиса посмотрела на него.

— Как скажешь.

Он уловил насмешку, но промолчал.

Варя снова открыла планшет, хотя больше не читала. Миша медленно ел кашу, поглядывая то на мать, то на отца, то на сестру. У него на верхней губе осталось белое пятнышко молока. Алиса потянулась салфеткой, но он вдруг отстранился.

— Я сам.

Она замерла на полпути.

— Конечно.

Миша вытер рот кулаком, испачкал щеку еще больше и уставился в тарелку.

Алиса опустила салфетку.

Вот как это начинается, подумала она. Не с суда. Не с решения о месте проживания. Не с подписи. С завтрака, где дети начинают выбирать, какую реакцию безопаснее показать.

После еды Кирилл вышел первым. Поцеловал Варю в макушку, сказал Мише собрать рюкзак, Алисе — «мы поговорим вечером». Не спросил, хочет ли она говорить. Просто поставил галочку в будущем расписании.

Варя ушла наверх за учебниками.

Миша задержался у двери столовой.

— Мам.

— Да, малыш?

Он теребил рукав школьной кофты.

— Если ты поедешь на такси, я могу с тобой?

— У тебя сад.

— Я могу заболеть.

Алиса присела перед ним.

— Нет, хитрец. Болеть специально нельзя.

— А грустить специально можно?

Она не сразу нашлась.

— Грустить иногда получается само.

— У меня само.

Он сказал это так просто, что у нее сжалось сердце.

— Из-за нас с папой?

Миша кивнул.

— Вы говорите нормальными словами, но они как громкие.

Алиса обняла его осторожно, чтобы не смять воротник формы. Он ткнулся лбом ей в плечо.

— Я постараюсь, чтобы таких слов было меньше.

— А папа?

Она закрыла глаза.

— Я поговорю с папой.

— Только не громкими.

— Только не громкими.

Миша убежал за рюкзаком. Алиса поднялась и увидела в дверях Варю.

Дочь стояла с учебниками в руках и смотрела на нее странно. Не зло, не холодно. Почти испуганно. Но стоило их взглядам встретиться, лицо Вари тут же закрылось.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Ты все взяла?

— Да.

— Варя, подожди.

Дочь дернула плечом, но осталась.

Алиса подошла ближе. Очень хотелось коснуться ее волос, поправить выбившуюся прядь, как раньше. Но сейчас любое движение могло быть воспринято как давление.

— Я знаю, что тебе тревожно.

— Мне нормально.

— Нет.

— Ты же не знаешь.

— Знаю. Не все, но вижу.

Варя смотрела куда-то мимо ее плеча.

— Если вы с папой разводитесь, почему нельзя просто сказать?

Вот и оно.

Слово, которое взрослые обходили, уже жило в детской голове и наверняка было страшнее оттого, что его не произносили вслух.

Алиса вдохнула.

— Потому что мы должны были сказать вам вместе. Спокойно. Не между завтраком и школой.

— Значит, разводитесь.

Не вопрос.

Алиса могла соврать. Сказать: «Мы еще обсуждаем». «Все сложно». «Пока ничего не решено». Так делают взрослые, когда хотят отложить детскую боль на потом, а на самом деле оставляют ребенку один на один с догадками.

— Да, — сказала она. — Мы с папой говорим о разводе.

Варя моргнула. Быстро. Раз. Второй.

— Из-за тебя?

Алиса словно получила удар в грудь.

— Почему из-за меня?

— Папа сказал, что ты давно несчастлива.

Господи, Кирилл.

Не «мы не справились». Не «мы оба ошибались». Не «взрослые иногда расходятся». Ты давно несчастлива. Какая изящная формулировка: мама сама хочет разрушить семью, папа только уважает ее состояние.

— Я не была счастлива, — сказала Алиса осторожно. — Но это не значит, что я хотела разрушить вашу жизнь.

— А кто хотел?

— Развод — это решение взрослых. И ни ты, ни Миша не виноваты.

— Я не спрашивала, виновата ли я.

— Я знаю. Но ты могла подумать.

— Я не маленькая.

— Ты ребенок, Варя.

— Только когда тебе удобно.

Алиса замолчала.

Варя сжала учебники так, что край тетради согнулся.

— Папа сказал, что самое главное — чтобы мы с Мишей сохранили привычную жизнь. Дом. Школу. Комнаты. Няню. Чтобы нам не пришлось таскаться по съемным квартирам и смотреть, как ты плачешь.

Алиса почувствовала, как внутри все стало очень тихим.

— Он так сказал?

Варя отвела глаза.

— Не такими словами.

— А какими?

— Не помню.

— Варя.

— Что ты хочешь от меня услышать? — вдруг резко спросила дочь. — Что я хочу уехать из дома? Не хочу! Я не хочу менять школу. Не хочу, чтобы все знали. Не хочу, чтобы папа жил где-то отдельно. Не хочу, чтобы Миша ревел по ночам. Не хочу выбирать!

Последние слова сорвались почти криком.

Алиса шагнула к ней.

— Милая…

— Не надо!

Варя отступила.

— Не надо делать такое лицо. Я знаю, что потом ты будешь говорить, что все ради нас. Папа тоже говорит, что все ради нас. Все вы ради нас, а нам от этого только хуже!

Она развернулась и выбежала в холл.

Алиса не пошла следом сразу.

Иногда за ребенком надо бежать. Иногда — дать ему три секунды не чувствовать себя загнанным. Она стояла у двери столовой, считала эти секунды и понимала: вот она, первая настоящая трещина. Не между ней и Кириллом. Между матерью и дочерью. Та, которую потом придется лечить долго, осторожно, без права требовать быстрого прощения.

Когда Алиса вышла в холл, Варя уже надевала пальто. Кирилл стоял у входа с телефоном в руке. Судя по его лицу, он слышал конец разговора.

— Что случилось? — спросил он.

Варя резко застегнула пуговицу.

— Ничего.

— Варя.

— Я сказала, ничего!

Теперь она позволила себе крикнуть на него. Но Алиса видела: это не против Кирилла. Это от бессилия.

Кирилл посмотрел на Алису.

— Ты сказала ей?

В его голосе было обвинение.

Алиса медленно подошла.

— Она уже знала.

— Нужно было дождаться меня.

— Нужно было не готовить ее заранее удобными фразами.

— Я не готовил.

— Ты сказал ей, что я давно несчастлива.

Кирилл сжал губы.

— Это правда.

— Чья?

Варя стояла между ними, маленькая и злая в своем сером школьном пальто. Миша выглянул из коридора с рюкзаком на одном плече и сразу замер.

Алиса заставила себя опустить голос.

— Мы не будем продолжать это при детях.

— Согласен, — сказал Кирилл.

Слишком легко согласился. Потому что при детях его позиция всегда выглядела выигрышнее: он спокойный, она раненая; он за порядок, она задает неудобные вопросы.

Водитель открыл входную дверь.

Холодный воздух вошел в холл.

Варя первой шагнула наружу. Уже у порога она обернулась к Алисе.

— Я после школы поеду с папой.

— Нет, — сказала Алиса.

Кирилл посмотрел на нее предупреждающе.

— Алиса.

— У нее английский.

— Я перенесу.

— Ты не можешь просто переносить все, что касается детей, не спрашивая меня.

— Могу, если это в их интересах.

— В их интересах сейчас не втягивать их в твою сторону стола.

Варя вздрогнула.

Кирилл стал холодным.

— Мы поговорим вечером.

— Нет, Кирилл. Теперь мы будем говорить до того, как ты примешь решение.

Он ничего не ответил. Просто положил руку Варе на плечо и вывел ее из дома.

Этот жест был обычным. Отцовским. Защитным.

И все равно Алиса увидела в нем страшное: он закрывал дочь собой не от боли, а от матери.

Миша подошел к ней и вложил свою ладонь в ее.

— Я поеду с Петром?

Петр был вторым водителем, который отвозил его в сад.

— Да.

— А ты точно будешь дома, когда я вернусь?

— Точно.

— Папа сказал, что взрослые иногда решают не сразу.

— Я решила сразу: я буду тебя ждать.

Он кивнул, как будто это было официальное обещание, и побежал к двери.

Когда холл опустел, Алиса наконец позволила себе прислониться к стене.

Тамара появилась почти бесшумно.

— Машина для вас будет через двадцать минут. Я согласовала.

Алиса подняла голову.

— Через офис?

— Нет, — тихо сказала управляющая. — Через Петра. Он отвезет Мишу и вернется.

Маленький бунт в доме Кирилла Орлова. Почти незаметный. Но Алиса была благодарна и за него.

— Спасибо.

Тамара кивнула и ушла.

Алиса поднялась наверх, в спальню. Их спальню. Или уже не их. На кровати ровно лежало покрывало, на кресле — ее вчерашний кардиган, на тумбе Кирилла — запонки, которые она подарила ему на прошлый день рождения. Он оставил их там, хотя обычно все убирал в шкатулку. Как будто знак присутствия. Или собственности.

Алиса открыла шкаф.

Ее одежда занимала левую часть. Платья, блузки, пальто, домашние вещи, обувь в прозрачных коробках. Все аккуратно, все дорого, все в порядке. Но она вдруг поняла, что почти ничего из этого не выбирала без оглядки на жизнь Кирилла. Платья для приемов. Костюмы для встреч в школе. Нейтральные цвета, которые не привлекают лишнего внимания. Обувь, в которой удобно стоять на мероприятиях и не выглядеть уставшей.

Где в этом шкафу была Алиса до Орлова?

Она вытащила темно-серый брючный костюм, который купила сама, без стилиста, год назад. Кирилл тогда сказал: «Слишком жестко для тебя». Она ни разу его не надела.

Сегодня надела.

Собрала волосы низко, убрала лишние украшения, взяла папку с оставшимися документами и старую фотографию с подписью «Начало. Мы справимся». Подумала и положила фото в отдельный конверт.

Уже у двери спальни ее остановил звонок.

На экране телефона высветилось имя: Надя.

Алиса ответила.

— Ты едешь?

Голос подруги был живой, быстрый, знакомый из той жизни, где Алису еще не называли хранительницей уюта.

— Еду.

— Что-то случилось? У тебя голос такой, будто ты либо убила Кирилла, либо наконец собираешься.

Алиса неожиданно усмехнулась.

— Второе ближе.

Надя замолчала.

— Он сказал?

— Да.

— Развод?

— Да.

В трубке стало тихо. Потом Надя выдохнула так, будто выругалась без слов.

— Приезжай ко мне. Не в кафе. Домой. Сейчас.

— У меня час.

— У тебя теперь вся жизнь, Алиса. Но начнем с часа.

Эта фраза почему-то пробила сильнее, чем сочувствие.

У тебя теперь вся жизнь.

Алиса закончила вызов и спустилась.

Машина уже ждала у входа. Не черный представительский автомобиль Кирилла, а обычный семейный внедорожник, на котором возили детей. Петр стоял рядом и делал вид, что проверяет колесо. При виде Алисы выпрямился.

— К Надежде Викторовне?

— Да.

— Конечно.

Он открыл дверь.

Алиса села на заднее сиденье и впервые за долгое время почувствовала, что выезжает из дома не как жена Кирилла Орлова, а как человек, у которого есть собственное направление.

За воротами особняка охрана подняла шлагбаум.

Алиса посмотрела в окно на дом.

Светлый фасад, темная крыша, большие окна, сад, детские качели под старой яблоней. Все выглядело мирно. Дорого. Неприступно.

Дом не знал, кому принадлежит. Дома вообще не знают юридических схем. Они помнят шаги, голоса, запахи, детский плач, ссоры, примирения, упавшие чашки, забытые игрушки. Этот дом помнил Алису. Даже если в документах ее там почти не было.

Телефон в сумке завибрировал.

Сообщение от Кирилла.

«Не обсуждай нашу ситуацию с посторонними. Это касается семьи».

Алиса прочитала дважды.

Потом набрала ответ.

«Семья — это не то, что ты обсуждаешь с юристом за моей спиной».

Отправила.

Через несколько секунд пришло новое:

«Ты делаешь ошибку».

Алиса посмотрела на экран и вдруг поняла, что не хочет отвечать. Не обязана. Не сейчас. Не на каждое его слово, не на каждый приказ, не на каждую попытку вернуть ее в привычное положение.

Она убрала телефон в сумку.

Надя жила в старом доме в центре, в квартире с высокими потолками, книжными полками и вечным запахом кофе. Когда-то Алиса завидовала ее свободе: не роскоши, нет, а именно свободе. У Нади могли стоять чашки не из сервиза, а какие попало. На диване лежал плед с затяжками. На кухне висели детские рисунки племянников, хотя никакой дизайнер не одобрил бы их расположение. Все было живым, невыверенным, настоящим.

Надя открыла дверь до звонка.

Она была в широком свитере, с растрепанными рыжеватыми волосами и лицом человека, который готов одновременно обнять, накормить и идти бить кого-то тяжелой сковородкой.

— Заходи.

Алиса вошла.

И только когда дверь закрылась, когда за спиной исчез водитель, охрана, дом, камеры, инструкции, она вдруг почувствовала, как устала держать спину.

Надя молча забрала у нее папку, сумку, пальто. Потом обняла.

Не аккуратно, не светски, не «держись». Крепко, по-настоящему.

Алиса не заплакала.

Слезы стояли где-то близко, но не выходили. Может, потому что плакать было слишком рано. Слишком много еще надо было понять.

— Рассказывай, — сказала Надя, когда они сели на кухне.

— Он подготовил соглашение.

— Конечно.

— Квартира, содержание на год, машина на переходный период.

— Щедрый барин.

— Дом остается в компании.

— Удобно.

— Дети — с ним. Потому что стабильность.

Надя поставила чашку так резко, что кофе плеснул на блюдце.

— Что?

Алиса кивнула.

— Я тоже на этом месте проснулась.

Подруга долго смотрела на нее.

— Ты понимаешь, что это не развод? Это рейдерский захват семьи.

Алиса почти улыбнулась.

— Очень похоже на Кирилла.

— Нет. Похоже на Кирилла, когда ему никто не мешает. Это разные вещи.

Надя открыла папку, стала просматривать бумаги, фотографии, обрывки прошлого. На снимке с первым объектом задержалась.

— Я помню тебя такой.

Алиса посмотрела на фото.

— Беременной и в грязи?

— Живой. Злой. Смешной. Ты тогда могла порвать любого поставщика одной фразой и через пять минут спорить со мной, что Кирилл не упрямый идиот, а просто человек с большим потенциалом.

— Он и стал человеком с большим потенциалом.

— А тебя куда дел?

Алиса не ответила.

Надя взяла конверт с фотографией и положила перед ней.

— Вот эту женщину надо вернуть.

— Она была слишком доверчивой.

— Нет. Она была смелой. Доверчивой ты стала потом, когда поверила, что любовь обязана молчать, чтобы не мешать мужчине быть великим.

Слова попали точно.

Алиса обхватила чашку ладонями.

— Варя думает, что я все разрушаю.

— Варя ребенок.

— Она говорит взрослыми фразами.

— Значит, кто-то положил их ей в рот.

— Кирилл.

— Или те, кому удобно, чтобы она сидела на его стороне стола.

Алиса подняла глаза.

— Я сегодня именно так подумала. Она села рядом с ним за завтраком. Как будто уже выбрала.

Надя смягчилась.

— Алиса, дети в разводе часто выбирают не того, кого любят больше, а того, кого страшнее потерять.

Эта фраза заставила Алису замолчать.

— Варя боится его потерять?

— Она боится потерять мир, который он олицетворяет. Дом, статус, школу, привычные правила. Ты для нее — любовь. А любовь, как ей кажется, выдержит. На любовь дети часто злятся сильнее всего.

Алиса закрыла глаза.

Выдержит.

Да, Варя могла кричать на мать, потому что где-то глубоко знала: мама не перестанет любить. А вот любовь отца в их доме всегда была связана с правильным поведением, успехами, спокойствием, удобством. Не потому что Кирилл не любил. Потому что не умел иначе.

— Что мне делать? — спросила Алиса.

Надя не стала говорить «держись». За это Алиса была ей благодарна.

— Во-первых, адвокат. Не тот, кого рекомендуют знакомые Кирилла. Свой. Жесткий. Умный. Не романтичный спасатель, а человек, который понимает, как богатые мужья прячут имущество.

— У меня есть имя. Марк Левин. Его советовали давно по другому делу.

— Звони сегодня.

— Во-вторых?

— Документы. Все, что осталось. Фото, письма, переписки, платежи, старые телефоны, облака, почты, флешки, люди, которые помнят начало.

— Коробку вывезли.

Надя выругалась коротко и очень выразительно.

— Значит, они боятся.

Алиса подняла голову.

— Думаешь?

— Уверена. Если бы ты правда была никто, никто бы не стал чистить архив до объявления развода.

Эта мысль была как спичка в темной комнате.

Маленький свет. Но настоящий.

Телефон Алисы снова завибрировал.

Она посмотрела на экран.

Сообщение от Кирилла:

«Варя после школы едет со мной. Не спорь. Ей нужна нормальная обстановка».

Алиса почувствовала, как спичка внутри стала огнем.

Надя прочитала выражение ее лица.

— Что?

Алиса показала сообщение.

Подруга прищурилась.

— Ответь спокойно.

— Я пытаюсь.

— Не пытайся быть милой. Будь точной.

Алиса набрала:

«Нет. У Вари английский и вечер дома. Все изменения детского расписания теперь согласуем письменно. С обоими родителями».

Она перечитала.

Отправила.

Ответ пришел почти сразу.

«Ты превращаешь детей в предмет спора».

Алиса набрала:

«Ты сделал это, когда вписал их в соглашение без моего согласия».

Отправила и положила телефон экраном вниз.

Руки немного дрожали. Но уже не от беспомощности.

Надя посмотрела на нее внимательно.

— Вот. Уже лучше.

— Мне страшно.

— Конечно страшно. Ты десять лет жила в системе, где Кирилл был погодой. А теперь решила выйти без зонта.

Алиса неожиданно рассмеялась.

Коротко. Хрипло. Почти болезненно.

— Погода Кирилл Орлов. Сегодня ожидается давление, местами юридические осадки.

— И шквалистый эгоизм к вечеру, — добавила Надя.

Смех исчез быстро, но после него стало легче дышать.

Алиса взяла телефон и нашла номер Марка Левина. Сохранила его давно, когда знакомая разводилась с владельцем сети клиник и говорила: «Если когда-нибудь жизнь ударит тебя богатым мужчиной, звони ему». Тогда Алиса решила, что это смешная фраза. Теперь уже нет.

Она нажала вызов.

Гудки шли долго.

Надя молчала рядом, не мешала.

На четвертом гудке ответил мужской голос:

— Левин.

Спокойный, сухой, без попытки понравиться.

— Добрый день. Меня зовут Алиса Орлова. Мне нужен адвокат по разводу, детям и имуществу.

Пауза.

— Орлова? Супруга Кирилла Орлова?

Слово «супруга» резануло, но Алиса удержалась.

— Пока да.

— Кто дал мой номер?

— Елена Крамская.

— Понятно. Документы есть?

Алиса посмотрела на папку.

— Часть.

— Деньги на самостоятельную оплату моих услуг есть или доступ контролируется мужем?

Вопрос был грубым.

И удивительно правильным.

— Доступ уже начали ограничивать.

— Тогда не тяните. Сегодня сможете приехать?

Алиса посмотрела на Надю.

Та кивнула.

— Смогу.

— Через два часа. Адрес пришлю. Документы, брачное соглашение, если есть, все по детям, все по имуществу, все, что касается вашего участия в бизнесе. И телефон, с которого вы переписывались с мужем в первые годы.

— Старый телефон может быть дома.

— Заберите. До того, как он исчезнет.

Алиса сжала трубку.

— Уже исчезла часть архива.

На другом конце стало тихо.

Потом Марк сказал:

— Тогда вы опаздываете, Алиса Сергеевна. Но еще не проиграли.

Вызов завершился.

Алиса опустила телефон на стол.

Надя смотрела на нее без жалости. И это было хорошо. Жалость сейчас могла расплавить то, что только начинало становиться твердым.

— Ну? — спросила подруга.

Алиса закрыла папку.

— Через два часа адвокат.

— А до этого?

Алиса поднялась.

— До этого я еду домой за старым телефоном.

— Одна?

— Нет.

Надя уже вставала.

— Вот теперь узнаю тебя.

Они вышли через десять минут.

На улице было серое, ветреное утро. Город шумел, жил, не подозревая, что для одной женщины сегодня меняется гравитация. Машины сигналили, люди спешили по делам, у кофейни на углу кто-то смеялся в телефон. Все было обычным. И именно в этой обычности Алиса вдруг почувствовала странную злость: мир не обязан был останавливаться из-за ее развода. Значит, и она не обязана была останавливаться.

В машине Надя листала контакты.

— Кого еще можно вспомнить из первых лет? Подрядчики? Бухгалтер? Тот инвестор, как его…

— Самсонов.

— Жив?

— Надеюсь.

— Надежда — плохая стратегия. Будем проверять.

Алиса посмотрела в окно.

На экране телефона снова вспыхнуло сообщение от Кирилла, но она не открыла.

Дом встретил их закрытыми воротами.

Охранник вышел из будки и подошел к машине. Раньше он открывал сразу, стоило увидеть номер. Сегодня остановился у водительского окна и наклонился.

— Алиса Сергеевна, добрый день. Посторонним вход на территорию сейчас по согласованию.

Надя медленно повернула голову.

— Посторонним?

Алиса опустила стекло.

— Это моя гостья.

Охранник смутился.

— Поступило распоряжение…

— От кого?

— Из службы безопасности.

— Передайте службе безопасности, что я живу в этом доме.

— Конечно, но…

Алиса достала телефон и набрала Кирилла.

Он ответил быстро.

— Да.

— Твоя охрана не пускает мою подругу в дом.

— Я просил ограничить посторонних в переходный период.

— Я не в режимном объекте. Я у себя дома.

— Алиса, зачем тебе Надя?

— Затем, что мне нужен человек, который не считает меня активом.

Пауза.

— Не устраивай демонстрацию перед персоналом.

— Открой ворота.

— Мы поговорим вечером.

— Открой ворота, Кирилл. Или я вызову полицию и скажу, что муж препятствует мне попасть в дом с приглашенным свидетелем после того, как из семейной библиотеки вывезли документы.

Он молчал несколько секунд.

— Ты быстро учишься.

— Я медленно вспоминаю.

Ворота начали открываться.

Надя присвистнула.

— Красиво.

Алиса убрала телефон.

— Меня трясет.

— Пусть трясет. Главное, что голос не дрожал.

Они вошли в дом вместе.

Тамара встретила их в холле. Увидела Надю, ничего не сказала, только едва заметно кивнула Алисе. В этом кивке было больше поддержки, чем в длинных речах.

— Где Кирилл? — спросила Алиса.

— В офисе.

— Дети?

— В школе и саду.

— Хорошо.

Она поднялась наверх в спальню, Надя за ней. Старый телефон хранился не в шкафу с документами, а в коробке с ненужными зарядками, на верхней полке гардеробной. Алиса сама когда-то убрала его туда, потому что на нем треснул экран, а переносить фотографии было лень.

Коробка была на месте.

Она высыпала провода на ковер, перебрала переходники, старые наушники, чехлы, нашла черный телефон с царапиной на углу.

— Есть, — выдохнула она.

Надя протянула ладонь.

— Зарядка?

— Где-то тут.

Они нашли кабель, подключили телефон к розетке. На экране появился значок пустой батареи.

— Молись всем богам резервных копий, — сказала Надя.

— Я не помню пароль.

— Вспомнишь.

Алиса села на пол гардеробной, глядя на оживающий экран.

Старый телефон. Старые переписки. Старый Кирилл, который еще писал ей: «Ты была права, без Самсонова мы не вытянем». «Я отправил ему твой расчет». «Алис, ты чудо». «Когда-нибудь я верну тебе не только деньги». «Это наш проект».

Наш.

Экран загорелся.

Введите пароль.

Алиса закрыла глаза.

Каким он мог быть? Дата рождения Вари? Нет, слишком очевидно. Их годовщина? Тогда она еще верила в символы. Первый адрес? Старый код от съемной квартиры?

Она ввела четыре цифры.

Ошибка.

Надя села рядом.

— Спокойно.

Алиса ввела дату регистрации брака.

Ошибка.

Пальцы похолодели.

— Еще одна попытка?

— Подожди, — сказала Надя. — Не бей вслепую. Вспоминай, какой ты была тогда.

Какой она была.

Не женой в дорогом доме. Не женщиной с папкой против мужа. Молодой, уставшей, беременной, смешной, уверенной, что они справятся.

Она смотрела на старый телефон и вдруг вспомнила: Кирилл тогда смеялся над ее привычкой ставить пароли из слов, если цифры соответствовали буквам на клавиатуре. Она поставила не дату. Слово.

«Наши».

Тогда еще были кнопочные ассоциации, старый пароль для всего важного. Она перевела буквы в цифры, медленно ввела.

Телефон разблокировался.

Алиса не сразу вдохнула.

Надя тихо сказала:

— Вот и открыли первый замок.

На экране был старый фон: мутная фотография стройки, где кран стоял на фоне розового заката. В углу — непрочитанные когда-то сообщения, старые приложения, забытая жизнь.

Алиса открыла переписку с Кириллом.

Последние сообщения были десятилетней давности, до перехода на новый телефон. Она пролистнула вверх, потом остановилась.

«Алис, я только что говорил с Самсоновым. Он согласен встретиться еще раз. Твой расчет его зацепил».

Ниже:

«Я знаю, что прошу слишком много. Но если мы вложим твои деньги сейчас, я вытащу объект. Потом оформим все нормально. Ты же понимаешь, половина этого — твоя».

Алиса смотрела на экран, и буквы расплывались.

Не от слез. От злости.

Он помнил.

Когда писал это — помнил. Когда брал деньги — помнил. Когда она сидела с ним ночами — помнил. А потом богатство оказалось удобнее памяти.

Надя сфотографировала экран своим телефоном.

— Делаем копии. Все. Сразу. Себе, мне, адвокату.

Алиса кивнула.

Они работали почти сорок минут. Пересылали переписки, фотографировали сообщения, искали письма, сохраняли голосовые. Телефон был медленным, зависал, грелся, но держался. Как будто тоже решил не умирать раньше времени.

В одной из старых голосовых Кирилл смеялся хриплым, уставшим смехом:

«Алис, если когда-нибудь я начну делать вид, что все это сам, ударь меня чем-нибудь тяжелым. Серьезно. Я без тебя бы уже продавал почку и извинялся перед банком».

Надя посмотрела на Алису.

— Сковородка у меня есть.

Алиса впервые улыбнулась почти по-настоящему.

Потом внизу хлопнула входная дверь.

Надя замерла.

— Ты ждешь кого-то?

Алиса покачала головой.

Из холла донеслись голоса. Женский. Спокойный. Четкий.

Инга.

Алиса медленно поднялась.

— Вот теперь, — сказала Надя тихо, — будет интересно.

Они вышли из гардеробной.

Инга стояла внизу у лестницы в светлом пальто и с тонкой папкой в руках. Рядом — Тамара, растерянная и бледная.

— Алиса Сергеевна, — сказала Инга, поднимая глаза. — Я не знала, что вы дома.

Алиса спустилась на несколько ступеней.

Старый телефон лежал у нее в кармане пиджака. Теплый, тяжелый, живой.

— А я не знала, что вы теперь приходите в мой дом без приглашения.

Инга едва заметно улыбнулась.

— Я по поручению Кирилла Андреевича.

— Конечно.

Надя остановилась рядом с Алисой. Не представилась. Просто посмотрела на Ингу так, как смотрят на человека, которому заранее не доверяют ни одной запятой.

Инга перевела на нее взгляд.

— Вижу, вы заняты. Я могу зайти позже.

— Нет, — сказала Алиса. — Раз уж пришли, говорите.

Инга помолчала, потом подняла папку.

— Нужно сверить перечень личных вещей, которые вы планируете забрать при переезде. Чтобы избежать недоразумений.

В холле стало очень тихо.

Алиса смотрела на папку в ее руках.

Личные вещи.

Переезд.

Перечень.

Позади, где-то в глубине дома, тикали часы. Ровно. Спокойно. Как будто отсчитывали не время, а терпение.

Надя тихо выдохнула:

— Вот же дрянь.

Инга сделала вид, что не услышала.

Алиса спустилась еще на одну ступень.

— Передайте Кириллу Андреевичу, — сказала она, — что перечень моих личных вещей начнется с детей, дома и половины правды о его первом проекте.

Инга впервые перестала улыбаться.

Совсем.

И Алиса поняла: старый телефон она нашла вовремя.