Глава 19.

Я медленно допиваю чай, периодически поглядывая на напряжённую спину бывшего мужа. Он стоит, засунув руки в карманы пальто. Я чувствую, как от него разит злостью, и мне вдруг становится интересно.

Я медленно подхожу к нему сзади.

— Что, Ир? — спрашивает он не оглядываясь.

Откуда узнал, что это я подошла, непонятно. И всё же я задаю свой вопрос:

— На кого злишься, Светов?

— На себя, — горько усмехается он. — Только на себя, Ир.

Стоим рядом, смотрим в горную даль, конечно, не видим там ничего, варясь в своих эмоциях.

— Честно сказать, я удивлена, — выдаю с усмешкой. — Я была уверена, что ты теперь злишься на весь женский род, и скажешь что-то типа: "Все бабы одинаковые — истерички, которые сами не знают, чего хотят".

— Нет. Теперь я ещё больше убеждён, что женщины совсем не одинаковые. Только самых лучших из них мы начинаем по-настоящему ценить только тогда, когда теряем, — он скашивает на меня взгляд, полный сожаления. — Всё познаётся в сравнении, — грустно усмехается он.

— Какой ценный урок жизни, — качаю я головой. — Ты знаешь, Слав, я сегодня и так уже услышала столько неожиданного, в том числе твоих неумелых комплиментов. Я всё ещё в шоке. А ведь я помню, что ты мне говорил до этого. Напомнить?

— Не надо, Ир, — вздыхает зло. — Я готов признать, что истеричкой в тот момент была не ты, а я. Это была моя своеобразная истерика. Мы, мужики, когда истерим, тоже ведём себя глупо, просто кричим об этом не так громко. Я уже понял, что ты не готова меня простить. Я тебя понимаю, Ир. Я бы тоже не простил. Я не прошу у тебя ничего. Но видишь, как судьба нас свела? Я просто хочу быть рядом с тобой, вспоминать не наши ссоры, а наши лучшие времена. Ведь теперь я понимаю, что они были самыми счастливыми в жизни. Я знаю, что я сам всё испортил. Это на моей совести.

— Да уж, Слава…, — смотрю на него с упрёком. — Если бы ты знал, как больно и бесполезно всё это мне слышать.

— Я знаю, что осознал всё слишком поздно, — разводит он руками.

— Что ж, хорошо тебя припечатала юная девочка, — поражённо качаю головой.

— Да, Ира, ты права, припечатала, как бронепоезд. Какое-то затмение я словил, может, это был кризис среднего возраста, может ещё что, но я угодил в этот капкан и теперь рад бы всё исправить, да не могу.

— Не можешь, это верно. И я не понимаю, зачем ты всё это говоришь? Тебе стало легче?

— Я не знаю пока. Но я рад, что сказал тебе это. Я рад, что мы встретились здесь с тобой.

— А я не рада. А ещё я понимаю, знаешь что?

— Что?

— Пойми главную вещь: между нами с тобой точно всё кончено, и назад дороги у тебя нет. А значит, сохраняй хотя бы то, что есть у тебя сейчас. Мирись со своей девочкой, ты ведь за что-то её полюбил и утверждал, что она тоже любит тебя, а значит, помиритесь. Мы ведь тоже с тобой частенько ругались, и даже в пылу самых жарких скандалов несколько раз собирались разводиться. Ничего, потом жарко мирились, и снова всё было хорошо.

Ростислав медленно втягивает воздух и шумно его выпускает. А потом уверенно отвечает:

— Нам было для чего мириться, Ир, потому что у нас с тобой любовь была настоящая. А тут она оказалась полностью фальшивая. И бороться там не за что.

— Ох, как ты глубоко ошибаешься, Слав. Если бы у нас с тобой любовь была, не свалил бы тебя ни кризис, ни коза молоденькая. А так… Значит, и у нас всё было фальшивым. Так какая разница? Найди себе тогда ещё одну Агату. Не всё ли равно?

— Нет, Ира. Теперь я понял, что хочу только одну женщину… Тебя…

— Ничем не могу помочь. Но, спасибо за варежки и чай. На этом всё!