Глава 47.

— И зачем ты мне разрываешь душу? — зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.

— Я не хочу ничего разрывать. Я, наоборот, пытаюсь собрать, склеить, называй как хочешь, — шепчет он, вытирая мои слёзы.

Чувствую, смотрит на меня, а я не могу открыть глаза, иначе моя истерика вырвется наружу.

— Но при этом ты всё ещё женат на другой, и твоя жена беременна, — выдавливаю кое-как, борясь со слезами.

— Забудь о ней, Ира, забудь, — просит он жарко. — Я решаю этот вопрос, я... На самом деле я не планировала этот наш разговор с тобой сегодня. И потому я просто стоял под твоими окнами, не заходил в квартиру. Потому что я ждал, когда смогу прийти к тебе уже свободным от этих пут. Но ты вышла ко мне сама, значит, так было судьбе угодно.

— Я не знаю, Слав, я уже ничего не знаю… Я хочу тебе верить, но мне страшно. Ты хоть понимаешь, чем ты меня дразнишь? Ты вообще представляешь, что ты сделал тогда? Ты ведь мне душу разворотил, я за два года её так и не собрала. А сейчас…, — всхлипываю. Получается так жалко и сдавленно, что продолжать не могу. Замолкаю, судорожно хватая воздух.

— Ира, Ирочка, — садится Слава рядом со мной, сгребает меня в объятия, прижимает к груди. — Прости меня, я…, — его голос тоже растерянный, взволнованный, хриплый. — Не плачь, пожалуйста, не плачь, — шепчет взорвано, хаотично целует меня куда попадёт.

А я утыкаюсь ему в грудь носом, он гладит меня по голове, как маленькую, а я отчаянно заливаюсь слезами, потому что больше не могу их сдерживать. В этих слезах вытекают все мои одинокие два года, в которых я цеплялась за жизнь, но понимала, что она вся осталась позади, а впереди только тоска и пугающая пустота.

— Ира, у меня тоже сейчас сердце разорвётся…, — прижимает меня ещё крепче. Я слышу, да, сердце его стучит отчаянно сильно прямо в мою щеку. — Ты права, я не понимал, как это для тебя больно и тяжело. Я был зол на тебя. А потом… потом мне это всё тоже отзеркалило. Я каждый день просыпался и понимал, что просрал самое ценное, что у меня было. Но я очень хочу всё исправить. Я не хочу, чтобы ты плакала. Что мне сделать, чтобы ты снова стала смеяться? А? — поднимает моё лицо в ладонях, заглядывает в мои заплаканные глаза, у него они тоже покрасневшие.

— Пока я не думаю о смехе, Слава. Но всё что ты предлагаешь… Я ведь тоже этого отчаянно хочу, но я боюсь. Ты понимаешь, что если... если что-то не срастётся, и нас снова отбросит друг от друга, я буду проклинать тот день, когда ты меня спас из ледяной реки. Мне будет легче прекратить жить, чем опять пройти через то, что ты меня протащил.

— Ира, душой я уже с тобой. Клянусь. Остались формальности, которые скоро должны разрешиться.

— Формальности, говоришь? А ребёнок — это для тебя тоже формальность?

— Это не мой ребёнок, Ира. У него есть другой отец, — снова прячусь у него на груди, а Слава продолжает говорить. — Кстати, Эля его видела.

— Она мне говорила, но...

— Никаких но, Ира, — выдаёт твёрдо. — Поверь мне, пожалуйста. У нас не было с Агатой ничего больше года точно. А потому вероятность, что её ребёнок от меня... она даже не нулевая, её просто нет. Если уж думать о детях, так я предпочитаю думать о том, что скоро стану дедом. Я буду счастлив, если дочь позволит мне активно участвовать в жизни внука. Я буду счастлив втройне, если воспитывать его мы будем с тобой вместе. Знаешь, какая моя самая желанная картинка? — спрашивает вдруг.

— Какая?

— Качать внука или внучку на вот тех старых качелях, — улыбается, указывая на большое панорамное окно. — А ты, чтобы стояла рядом и покрикивала на меня, что я их слишком сильно раскачал.

Эти образы легко рисуются в голове, и меня тоже накрывает желанием попасть в ту счастливую реальность.

— Да, эта картинка для меня безумно желанная, — киваю задумчиво. — Но... мне всё ещё страшно. А потому, Слава, я не хочу торопиться.

Отстраняюсь от него, встаю.

— Сегодня я приехала проведать розу. На этом мы остановимся. Где она?

Решительно вытираю слёзы и иду в комнату к моей розе. Останавливаюсь, рассматривая. Да уж, вид у неё печальный. Она стала в два раза меньше. Листья не блестят, многие из них пожелтели, опали, выглядит она осиротевшей, грустной, неприкаянной.

Во мне возникает совершенно глупый порыв подойти и обнять это бедное дерево. Но я поступаю по-другому. Достаю из комода ножницы, которые тоже лежат на своём месте. Подхожу к розе и безжалостно отрезаю сухие ветки, обрываю пожелтевшие листья.

Слава же при этом стоит рядом, не сводя с меня глаз.

— Мне нужно в гараж, — поворачиваюсь к нему. — Там оставались мои удобрения. Я думаю, если ты не выбросил их, то какие-то из них ещё могут пригодиться.

— Пойдём, — снимает с вешалки моё пальто Слава и набрасывает мне его на плечи.

Я иду по дорожкам в гараж и вдруг понимаю, что мне здесь очень хорошо. Я чувствую себя на своём месте, и это, оказывается, давно забытое чувство.

В гараже Слава зажигает свет. Усмехаюсь недовольно.

— А здесь, я вижу, вернуть всё как было ты не смог? При мне такого бардака не было.

— Каюсь, — хмыкает Светов. — Здешний бардак я не победил.

— Очень плохо, Слава, очень плохо.

Подхожу к стеллажам, где лежат коробки с садовым инвентарём и ещё куча какого-то непонятного хлама.

— Будет тебе задание на дом: вот это всё надо убрать и расчистить, — показываю на заваленные полки.

— Будет сделано, моя королева, — отзывается Светов с лёгкой улыбкой.

Перебираю несколько коробок. Не сразу, но всё же нахожу свои удобрения. Проверяю срок годности.

Что ж, розе повезло, удобрения ещё почти месяц годные.

— Нашла? — спрашивает Слава.

— Нашла. А теперь пойдём назад спасать розу, — командую я.

— Как скажешь, моя Королева, — выдаёт Слава с улыбкой. — Ради спасения розы я готов на всё.