Глава 43

Холод впивался в кости глубже, чем верёвка, врезавшаяся в запястья. Я стояла, прислонённая к шершавому пню, и пыталась дышать ровно, мелко, чтобы не тратить тепло. Ночь в лесу была живой — шелест листьев, далёкий вой, скрип веток. Но здесь, в лагере, царила зловещая тишина, лишь изредка доносился приглушённый смех, лязг металла, шаги часового.

Страх засел где-то в районе солнечного сплетения, свернувшись холодной змеёй, но странным образом, он не парализовал, а заставлял ум работать с болезненной ясностью. Гракхи не убьют меня сразу, ведь я им нужна.  Значит, есть время. Но оно работает против меня. Каждый час, который они тратят на картографирование подходов к деревне, приближает новый штурм, который деревня и дракон могут не пережить.

Мысли о Сивере приходили волнами. Я видела его лицо, когда Верный вернулся один, — холодную ярость, что застынет в его глазах. Чувствует ли Сивер эту ледяную пустоту во мне, как я чувствую сейчас жгучую, яростную пульсацию его гнева где-то на краю сознания? Наша связь звучала и ощущалась по-разному и сейчас была похожа на изменение давления перед бурей. И я ощутила — буря собирается. Где-то там, в темноте.

Но успеет ли генерал вовремя?

Внезапно из палатки командира послышались голоса, чуть громче обычного.

—… уже трое суток. Завтра на рассвете — сигнал. Основные силы начнут выдвижение к перевалу.

— А дракон?

— Его займут «Когти». Летучие твари уже готовы. У них приказ: выманить и сковать. Не убивать, если возможно. Живой дракон — лучший козырь.

Волна леденящего ужаса пробежала по всему телу. У Гракхов был план, — чёткий, выверенный. И у них были свои «драконы», чтобы отвлечь Сивера. А основные силы врагов пойдут на перевал, чтобы окончательно раздавить то, что осталось от королевской армии, и хлынуть в сердце земель. Наша деревня была просто шипом в боку, который Гракхи решили вырвать по дороге.

Мне нужно было бежать не только чтобы спасти себя, но и предупредить Сивера. Только как это сделать? Верёвки были затянуты туго, а узлы — завязаны мастерски. Часовой патрулировал периметр, его силуэт мелькал в отблесках костра.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить панику, и вспомнила уроки Сивера. «В бою главное — не сила, а выбор момента. И понимание слабости противника». Что было их слабостью? Уверенность! Гракхи считали меня беспомощной знахаркой, не представляющей угрозы. А вот это они зря!

Медленно, стараясь не привлекать внимания, я пошевелила связанными за спиной руками. Пальцы нащупали край пня, к которому была привязана. Древесина была старая, частично обгоревшая, с острыми, отвердевшими сколами. Один такой скол торчал как раз на уровне моих запястий.

Это было безумием. Я могла поранить себя до костей, но иного выбора не было.

Аккуратно начала двигать руками вверх-вниз, прижимая верёвку к острой кромке. Движения были крошечными, почти незаметными. Каждое касание отзывалось резкой болью — осколок дерева впивался мне в кожу. Я чувствовала, как тепло крови растекается по пальцам, но не останавливалась. В такт ударам сердца: туда-сюда, туда-сюда. Каждый раз — микроскопическое сечение волокон верёвки.

Время растянулось, — каждая секунда была вечностью. Я слышала, как сменили часового. Слышала, как в лагере окончательно стихли разговоры. Наступала глубокая ночь — время перед рассветом, когда сон самый крепкий.

И вдруг что изменилось... Натяжение верёвки ослабло.

Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Я замерла, прислушиваясь, но ничего не происходило. Часовой всё так же стоял спиной, курил трубку.

Осторожно, с невероятным трудом, начала высвобождать руки из ослабленных петель. Боль в изрезанных запястьях была адской, но я стиснула зубы. Ещё немного… ещё…

И вот, руки свободны. Они онемели, пальцы не слушались, но мне было плевать. Теперь нужно было уйти, не привлекая к себе внимания. Я посмотрела на часового, на тёмный лес за его спиной. Между нами было метров пятнадцать открытого пространства, освещённого угасающим костром.

Выбор момента, — эхом отозвалось в памяти наставление Сивера

Я присела на корточки, сдирая с ног грубые башмаки — в них нельзя было идти тихо. Потом, набрав в лёгкие воздуха, рванула. Не к лесу прямо перед часовым, а в сторону, в глубокую тень от большой ели. Два шага, три — и оказалась в спасительной темноте.

Часовой обернулся, услышав шорох. Его глаза метнулись в мою сторону, но я уже была невидима в черноте. Он что-то неразборчиво пробормотал, потоптался на месте и, решив, что показалось, снова расслабился.

Я, не дыша, поползла на животе, отступая от лагеря, вглубь спасительной чащи. Каждый шорох подо мной казался нестерпимо громким, но продолжала двигаться, не останавливаясь, потому что должна была добраться до деревни и предупредить. А ещё я хотела увидеть снова лицо Сивера, пусть даже искажённое яростью.