Глава 15

Эля

Я не помню, как добираюсь до квартиры. В памяти остаются лишь короткие моменты. Как нервно открыла дверь, ворвалась в подъезд, прижимая к себе Бусю, как столкнулась с какой-то женщиной, а она пыталась мне что-то сказать, но я ничего не слышала, не видела. На лифте ехала не дыша, а малыш почувствовал мое состояние и начал капризничать.

— Тихо-тихо, маленький, — успокаиваю его и зажмуриваюсь, ощущая слезы на щеках.

Перед квартирой Демида даю себе пару минут, чтобы успокоиться, а когда вхожу туда, начинается привычная рутина. Передать няне ребенка, под веселую болтовню Сонечки умыться, переодеться в домашнее, отпустить няню, договорившись на новое время.

Что она у меня спрашивала, едва помню. Говорю и действую на автомате.

Вспоминаю, что Димочке нужно помазать сыпь, и бегу за сумкой в прихожую, а потом замираю там, услышав шаги. Тяжелые шаги Демида на лестничной площадке. Сердце останавливается в груди от волнения, но в то же время я запрещаю себе дрожать перед ним и выказывать страх.

Его поведение перешло границы, он командовал мной и приказал не вмешиваться и уйти наверх! И что они с Аликом друг другу говорили после моего ухода?

Решаю обдать Демида безразличием и занимаюсь исключительно детьми. Сонечка показывает рисунки, а сынок играет в манеже. Но рано или поздно нам приходится идти на кухню, потому что все проголодались.

Демид приобрел пароварку, чтобы готовить Соне полезную пищу, и сейчас экспериментирует, готовя нам всем ужин. Говорить при дочке об Алике неуместно, и я злюсь на себя за отходчивый характер. Еще полчаса назад я бы рвала и метала, отчитала Демида, поставила бы на место, сказала, что он не имеет права так вести себя со мной, он мне не муж, не начальник, не хозяин!

Но проходит всего лишь тридцать минут, и я уже остыла. Сидим за столом и ужинаем, как самая обычная семья.

— Брокколи просто бе-е-е, — тихонько шепчет мне на ухо Соня, едва Демид отходит в сторону, чтобы нажать на кнопку электрического чайника.

Умильная мордашка светится от радости. Ей нравится иметь со мной девчачьи секреты.

— Да, бяка, — говорю одними губами, и мы смеемся в ладони, переглядываясь, а Буся, хоть и не понимает, в чем дело, но тоже подхватывает наше веселье. Бьет ложкой по столу и лупасит несчастную зеленую гадость, которая не пользуется у нас спросом, несмотря на свою полезность.

Выражение лица Демида надо видеть. Когда он поворачивается и смотрит, что мы творим, даже не сходит с места, а просто недоуменно хмурит брови. Но не злится, а пытается вникнуть в проблему. Очевидно, до него доходит смысл происходящего, и Демид расплывается в понимающей улыбке.

— Брокколи вычеркиваем из меню, — заключает он с деловитым видом и берет стул, усаживаясь на него сверху, как ковбой на лошадь.

Сколько его помню, всегда любил так усесться. Сидел себе сначала, как нормальный человек, а потом вдруг залихватски переворачивал стул и устраивался на нем вот так.

Невольно любуюсь его осанкой, широкими плечами в белой футболке. Ткань натянута на рельефных мышцах. Сглатываю, пряча взгляд, вспоминая, как в нашем доме мы проводили время в быту. Все было так просто, по-домашнему, весело, ярко, живо, теперь это кажется сном…

— Пап, а почему все полезное такое невкусное? — морщится Соня, ковыряясь ложкой в пюре. — Мне теперь нельзя вредную еду? Никогда-никогда?

Дети всегда ошарашивают необычными, ставящими в тупик вопросами.

— Соня, иногда можно и вредную, но не каждый день, — Демид строг, играет злого полицейского.

— Но я ела вчера кашу, сегодня утром тоже, и вчера, и в больнице, — Соня разводит руками, недоумевая. — А когда будет «иногда»?

Переглядываемся с Демидом, он растерян, и я вижу, как в нем борется заботливый родитель и любящий папочка, который привык баловать любимого ребенка.

— Мы обязательно приготовим что-то вкусное, — беру дело в свои руки, поглаживая Соню по плечу, а она с довольной улыбкой кидается мне в объятия.

— Мамочка! Здорово!

Когда невкусная еда съедена, а посуда помыта, иду укладывать Соню, но вижу, что Демид уже сидит возле кроватки и читает сказку дочери. До боли знакомая картина, от которой сжимается сердце. Мне остается только пойти в свою комнату и подхватить малыша на руки. Пора его искупать в ванне с чередой.

— Тебе помочь?

Демид появляется в кухне, где я вожусь с пакетиком череды и кружкой, в которую хочу налить кипятка. Пытаюсь сделать это аккуратно, чтобы не навредить ребенку. Ванночку тоже нужно обдать кипятком, и я поручаю это Демиду, невольно вспоминая, как мы точно так же заботились о Соне.

И поэтому не кажется странным и неестественным, что он кладет полотенце греться на радиатор, чтобы после ванны закутать в него малыша. Но, когда ребенок искупан, одет в памперс, чепчик и закрытый бодик, присутствие Демида в моей комнате сильно смущает и становится неуместным.

— Тебе нужно в ванную? Я могу подержать его, — говорит он невозмутимо, стоя передо мной в мокрой футболке. — Только переоденусь.

Не успеваю ничего сказать, как он исчезает в дверном проеме, а когда возвращается, натягивает точно такую же белую футболку на голое тело. Засмотревшись, даже тюбик с мазью роняю. Колпачок теряется в недрах кровати. Ну, что я за растяпа?

— Держи.

Демид, быстро сориентировавшись, подает мне мазь, я закрываю ее и убираю в тумбочку, ловя себя на мысли, что мне нравится эта комната. Она уютная и функциональная, все на своих местах. Я не хочу, чтобы мне нравилось жить у бывшего мужа, напряжение изматывает, но врать себе не привыкла: уезжать отсюда я не хочу. Здесь мои дети.

— Просто присмотри за ним, — говорю Демиду, чтобы не упрекал потом, что повесила на него ребенка.

В любом случае мне нужно в ванную. Даже на чуть-чуть, но ему придется побыть с малышом.

— Не волнуйся, я справлюсь, — твердо обещает Демид, и я покидаю комнату, а когда открываю дверь после душа, он зовет меня в кухню.

— Дети спят, — сообщает тихо, взлохмачивая волосы рукой.

Он нервничает?

— Что ты хотел? — кутаюсь в халат и обнимаю себя руками, ожидая того, что скажет бывший муж.

— Я хотел извиниться за то, что прикрикнул на тебя перед Аликом.

Приподнимаю бровь, в удивлении уставившись на него.

— Но я не хочу, чтобы он крутился вокруг тебя, — портит все впечатление продолжением.

— Это не тебе решать, Демид, ты мне больше не муж.

— Странно, что он сказал то же самое, — прищуривается, зло сжимая зубы.

— Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо, — отбрасываю реверансы и требую ответа.

— У вас была с ним связь, но она не продолжается. Почему? Он не заботится о ребенке. Какая цель была у тебя, Эля? Метаться между нами двумя?

— Не смей! — похолодев, бросаю ему угрозу. — Я не намерена обсуждать прошлое. Ты сделал выводы, разрушил наш брак, выгнал меня и не поверил ни единому слову. Зачем сейчас цепляешься ко мне? Что изменилось, Демид?

— Ничего, — сжимает челюсть, отводя взгляд. — Ты права, это уже не мое дело. Пойду спать. Спокойной ночи!

Он уходит, а я обессиленно падаю на стул, не зная, как объяснить свое волнение из-за того, что Демид начал задавать вопросы.

«Не глупи, Эля! — говорю себе. — Это он тот, кто должен каяться. Не ты».

Однако это не гасит глупую надежду внутри меня.

Демид

Я ворочаюсь полночи, не в силах уснуть из-за мыслей, наводняющих голову. В два часа иду проверить Соню и, убедившись, что малышка нормально спит, возвращаюсь в кровать и наконец засыпаю. Проснувшись по сигналу будильника в шесть, снова иду первым делом проверить дочку, но нахожу в ее постели Элю.

Они спят обнявшись, и эта картина пронзает меня острым чувством вины, потому что чем больше дней проходит, тем яснее я понимаю, что совершил ошибку, разлучив их. Да, Эля не родная мама Сони, но она действительно ее любит. Я не верил в это из-за ее поступков, но теперь понимаю, что ненависть и обида застилала мне глаза. Дети не должны страдать из-за расставания их родителей. Что бы ни обнаружил детектив, которому я собираюсь сегодня же отослать информацию, я больше не разлучу Соню с ее матерью.

Умываюсь и готовлю завтрак, потому что Соня обычно просыпается к семи. Помнится, раньше она была совой, а сейчас превратилась в раннюю пташку. На работу мне к девяти, так что я не спешу. Поем со своей девочкой и поеду.

В процессе приготовления завтрака неожиданно слышу слабый плач. Малой проснулся. Быстро иду в спальню Эли, чтобы взять его, пока девочки не проснулись, и, достав плачущего малыша из кроватки, закрываю дверь и несу его на пеленальный столик — менять подгузник. Он замолкает, видя, что его услышали, и смотрит на меня, хлопая большими влажными глазами.

— Небось, хочешь есть, да? — спрашиваю у него, стягивая ползунки и расстегивая полный подгузник.

Димас дергает пухлыми ножками, радуясь, что его освободили от этого мочесборника. Я тянусь к новому подгузнику, слегка наклоняясь к нему, когда мою грудь, неожиданно, обдает теплой струей.

— Черт, что это?

Ошеломленно смотрю вниз, на свою мокрую футболку и на довольного собой хулигана, который описал меня и теперь имеет наглость улыбаться двузубым ртом.

— Ах ты, чертенок! И как это называется, Димон? Ты сделал это специально!

— Агх… — радуется малыш, суча влажными ножками.

Он нас обоих обоссал, да еще и пеленальный столик пострадал. Сплошной беспорядок.

— Придется теперь отложить завтрак. И тебе некого в этом винить, кроме самого себя, — строго говорю ему, беря грязнулю на руки и неся в ванную.

С горем пополам раздеваюсь, стягиваю с него оставшуюся одежку и, отрегулировав температуру, встаю под душ так, чтобы самые сильные струи били мне в спину и не доходили до малыша. Нам нужно буквально пару минут, чтобы смыть с себя его мочу. Держать мокрого, извивающегося от восторга ребенка непросто, но я справляюсь, решив обойтись без геля. Вода и так все смоет.

— Ты похож на шарпея, — объявляю толстячку, после того как складочки на его животике и ножках тщательно промыты водой. — Пора на диету, Димас.

— Га!

— Тебе все га, проказник. Не жизнь, а малина! А мне еще убирать за тобой.

Быстро заворачиваю его в полотенце и с горем пополам умудряюсь обернуть еще одно вокруг собственных бедер. Выхожу из ванной, чтобы одеть его поскорее и навести порядок, пока не проснулась Эля, но, видимо, я опоздал. Потому что стоит нам открыть дверь в спальню, как за ней обнаруживается наша возмущенная до предела мамочка.

— Ты меня до смерти напугал! — шипит она, переводя взгляд с Димы на меня. — Нельзя так…

Эля резко осекается и краснеет. Проследив за ее взглядом, понимаю, что полотенце на моих бедрах держится на одном честном слове, и, вероятно, мой полуобнаженный вид очень смутил бывшую жену, хотя чего она там не видела, спрашивается.

— Отдай мне Бусю и оденься, — смущенно отводя глаза в сторону, бормочет девушка, уже забыв о своих нотациях.

Повинуясь порыву, подхожу к ней ближе, чем необходимо, и медленно передаю ребенка таким образом, чтобы руки Эли соприкоснулись с моим голым животом, что еще больше смущает ее, а меня приводит в восторг. Способность Эли краснеть от любого намека всегда заводила меня с полуоборота. Не могу поверить, что такая невинная овечка могла манипулировать мной и встречаться с кем-то на стороне. Но это надо еще проверить.

— Соня сейчас проснется, оденься, пожалуйста, — бормочет Эля, отходя на шаг и отворачиваясь.

Дима, оказавшись в объятиях мамы, вдруг начинает плакать.

— Ты голодный, Бусенька? — ласково воркует Эля, и я понимаю, что маленький негодник манипулирует, зная, что мамочка его сейчас покормит по первому реву.

Она начинает его одевать, уже не обращая на меня внимания, а я стою и тихо офигеваю от того, как все громче начинает нарастать плач по мере того, как, вместо того чтобы покормить, на него натягивают одежду.

— Какой ты нехороший мальчик, ай-яй-яй! — улыбается Эля, застегивая на нем боди. — И в ус не дул, пока я тебя не взяла, а?

— Ты знаешь, что он притворяется? — поражаюсь я.

Она вздрагивает, словно забыла о моем присутствии, и поджимает губы, явно недовольная, что я еще не ушел.

— Не совсем притворяется, — говорит Эля. — Но да, он не настолько голоден, чтобы реветь, я кормила его час назад. Просто у Буси такая привычка со времен грудного вскармливания. Когда я его беру, он начинает плакать, чтобы получить… хм, грудь. Независимо от того, голоден или нет. Но молоко пропало, так что он скоро привыкнет.

— Это из-за стресса, да? — понимаю я, и на плечи опускается новый груз вины.

Эля укачивает сына на руках, дав ему воду в бутылочке, и смотрит на меня со смесью тревоги и грусти.

— Я просто не справилась, Демид, — выдает она несусветную глупость, потому что себя-то винить в этом точно нет смысла. — Со своими эмоциями. Соня не виновата в этом, я сама так переживала, что забыла о том, что… Я о многом забыла в те дни. Но Диме уже семь месяцев, ничего страшного в прерывании грудного вскармливания нет. Мой мальчик уже большой, да, Буся?

Малыш выплевывает бутылочку и снова морщится, готовясь заплакать.

— Ладно, дам ему еще немного смеси, — вздыхает Эля, проходя мимо. — Ты все же оденься, пожалуйста, и закончи с завтраком. Я видела, ты уже начал готовить. Яйца выключила, не переживай.

Она уходит, а я тупо пялюсь в одну точку, чувствуя себя незрелым кретином. Пока я обсасывал свои чувства и жалел себя, Эля проходила сквозь куда больший кризис, чем я мог даже подумать, а еще умудрялась и меня подбадривать. Не думаю, что можно быть о себе еще худшего мнения, чем я сейчас.