Глава 9

Эля

Сколько себя помню, у меня всегда был один-единственный друг. Алик. С детства мы играли вместе, в университете он присматривал за мной, а когда случилась беда, он поддержал меня, как никто. Мы всегда выручали друг друга, он тот, кто никогда не предавал, был рядом и не осуждал. И сейчас, когда я все еще дрожу после стычки с Демидом в больнице, я хочу услышать его голос.

Провозившись с раскапризничавшимся малышом, наконец укладываю его спать, а потом иду в ванную, чтобы закрыться, смыть с себя горести дня в душе, а потом в тишине поговорить с Аликом. Пока намыливаюсь ароматной пеной, не перестаю размышлять, переживать. Голова гудит, вереница мыслей носится по десятому кругу.

Меня преследует чувство вины за те неприятные ощущения, которые у меня возникли во время его визита к нам домой перед отлетом в Израиль. Его поведение показалось мне странным, взгляды — липкими, прикосновения вызывали неприязнь, а слова — раздражение.

Я была взвинчена после приставаний Збруева и ругани с матерью. Теперь Алик кажется мне островком спокойствия, мне так хочется, чтобы хотя бы кто-то посочувствовал мне и подарил тепло. Вместе с тем я не могу вываливать на него все свои беды, не имею права, потому что не услышу ничего нового, кроме того, что он предупреждал меня насчет Демида.

Помню, как он кричал на меня, что спуталась с человеком с маленьким ребенком, порчу себе жизнь, гроблю будущее. Наверное, Алик был прав, только я не могу и не хочу жалеть о прошлом, а время не отмотать назад. Я просто пытаюсь понять, как в этой жизни найти ориентиры, за которые могу держаться. Алик — мой ориентир сейчас, больше никого нет. Если он отвернется от меня, то я останусь совсем одна в этом мире.

Мой голос звучит глухо и раздается эхом по ванной комнате, и я очень надеюсь, что меня не слышно снаружи. Вряд ли Громов стал бы подслушивать, да и он ушел куда-то, едва привез меня на квартиру. Я была рада, потому что его присутствие стало для меня невыносимым! Ненависть, которая выплескивается из него, невозможно выдерживать. Она меня убивает.

Раньше он говорил, что я — солнце, нельзя не улыбнуться, глядя на меня, что я человек, который дарит радость. А теперь ругает меня за то, что я просто вела себя вежливо с посторонним человеком, который оказал любезность.

Нет. Не ругает. Демид был в ярости, он готов был вытрясти из меня душу, оскорблял, обвинял, вывалял меня в грязи и заклеймил распутницей, которая, не успев выскочить из кабинета врача, после разговоров о лечении больного ребенка, побежала на свидание!

Сжимаю трубку в руке, прикрыв глаза и сидя по-турецки на большом мягком ковре посередине огромной ванной. Вокруг мраморное великолепие, золотые вентили, тихий гул вентиляции, аромат моего геля для душа витает в воздухе. Замотанная в полотенце и с тюрбаном на голове, я набираю знакомый номер. Плевать, что этот разговор будет стоить неизвестно сколько денег. Может, баланс уйдет в минус и мне придется просить у Демида пополнить счет моего телефона. Плевать.

Легко быть адекватной и рассуждать здраво, когда твоя жизнь спокойно и размеренно течет, когда у тебя есть близкие, которые помогут и поддержат, а когда ты одна и едва справляешься со своими невзгодами и не видишь впереди ни одного просвета, ты имеешь право совершить ошибку…

— Привет, — говорю сухим безжизненным голосом, пытаясь мысленно понять, сколько у Алика времени, но я не в состоянии думать о таких мелочах.

Мне нужен его голос. Чей-то родной голос рядом, чтобы не сойти с ума.

— Эля, что случилось? — он сразу же включается в разговор, и я выдыхаю с облегчением, наконец получив то, что хотела.

— Сегодня был тяжелый день. Мы с Демидом встречались с врачом Сони. Она рассказала о лечении, предстоит много анализов и процедур, — рассказываю механическим голосом.

— Какие прогнозы? — спрашивает Алик обеспокоенно, и это берет за душу.

Он, мягко говоря, не любит своего бывшего друга, но волнуется за его дочь. Алик любит детей. И действительно, он мог бы стать прекрасным отцом и мужем, но почему-то один. Неужели мама права и он испытывает ко мне совсем не дружеские чувства?

— Прогнозов здесь никто не дает, но мы верим в лучшее.

— Сколько ты пробудешь там? Хотя бы это ты можешь сказать? — спрашивает Алик несколько нервно.

— Я не знаю. Даже примерно не могу предположить, но я останусь настолько, насколько нужно.

К счастью, Алик больше не давит на меня и не говорит о том, что я не должна была ехать в Израиль. Он уважает мое решение и принимает его. Мы еще немного говорим о том, как здесь устроились, о Димочке и его няне, а потом я спрашиваю словно невзначай:

— Алик, твоя мама сказала кое-что о тебе.

Он молчит, я чувствую напряжение даже через трубку, слышу его тяжелое дыхание, будто бы он рядом. Сиплым голосом он спрашивает, что я имею в виду.

— Твоя мама сказала моей, что ты влюблен в меня, — говорю тихо и тут же прикусываю губу, невыносимо краснея от стыда.

Ужасно неловкая ситуация. Крайне смущающая. Я бы никогда не спросила его об этом, если бы не преграда между нами в виде расстояния. Не смогла бы задать это вопрос прямо в глаза. Я и сейчас дико жалею о сказанном. Зачем, зачем я спросила?!

— Эля, давай мы поговорим об этом, когда ты вернешься. Я кладу трубку, иначе ты разоришься из-за этого разговора. Не звони, лучше пиши мне.

Он кладет трубку, а я, нажав отбой, автоматически отпираю дверь, но еще не выхожу. Долго смотрю в пространство, не видя и не слыша ничего. В голове нарастает гул, я чувствую странную вялость в мышцах. Пытаюсь поднять руку, но не могу, не в состоянии, а когда опираюсь на ванную, ноги скользят и расползаются. Шатаюсь будто пьяная, видя перед глазами мелькающие мушки. Они кружатся, кружатся, а потом все вокруг темнеет, и я падаю во тьму.

Демид

— Папочка, а вы можете вместе с мамой со мной в палате поспать? — спрашивает моя сладкая девочка, глядя прямо в глаза и так умильно и жалобно улыбаясь.

Она у меня такая смелая, сильная, слушала внимательно, когда медсестра рассказывала о порядках больницы, не перебивала и не задавала ненужных вопросов. Самая умная девочка на свете.

Один из родителей может оставаться с ребенком круглосуточно, поэтому я решил, что первую ночь с Соней проведу я. Но дочка хочет маму. Как бы она ни любила меня, никто не смог заменить в сердечке Сони мою бывшую жену.

— Вместе не получится, у мамы… — спотыкаюсь на этом слове, опускаю голову, впиваясь взглядом в сжатые кулаки, а потом разжимаю их и вскидываю взгляд. — Придется немного потерпеть. Она с ребенком. Малышу нельзя в больницу.

— Я хочу поиграть с Бусей, — улыбается дочка, а я любуюсь ямочками на ее щеках. — Он такой милый пупсик.

От каждой фразы сдавливает грудь, ведь Соня постоянно говорит о том будущем, которое в нашем случае невозможно.

— Обязательно поиграете, а сейчас тебе надо спать. Завтра рано вставать, сдавать кровь.

Маленькое личико морщится от испуга, губа дрожит, и я спешу заверить дочку, что буду рядом и она не останется одна во время процедур. Объясняю ей, как будет проходить ее пребывание в клинике, и спустя некоторое время она наконец успокаивается.

Пользуясь тем, что малышка спит, везу Элю домой с целью принять душ и переодеться, а также захватить некоторые вещи с собой в клинику.

Однако бывшая жена первая проскальзывает в ванную и торчит там уже добрых полчаса, а мне нужно еще купить себе по дороге что-нибудь поесть, так как днем было не до этого. Не хочу есть тут, на кухне как раз няня с ребенком, а я видеть его не могу. Каждый раз нутро обжигает, словно кислотой и бесполезно говорить себе, что ребенок не виноват. Он олицетворение того, о чем я мечтал и так и не получил.

Потеряв терпение, подхожу к ванной и стучу дверь. Нет ответа. Прислушиваюсь и, поняв, что шума воды нет, решаю, что Эля уже вышла, но, войдя внутрь, обескураженно замираю, видя, что она лежит на полу, замотанная в полотенце, которое задралось, обнажая ее тело, и похоже, потеряла сознание.

Страх жестко хватает за горло и перекрывает доступ кислорода.

— Эля? — быстро оказавшись на корточках, слегка тормошу ее.

Она не реагирует. Проверяю голову, которая только благодаря полотенцу, обмотанному как тюрбан, и коврику на полу ванной осталась не разбитой, и решаю, что передвигать ее можно. Беру бывшую жену на руки и несу в ее спальню, укладывая на кровать и накрывая простыней, потому что полотенце окончательно размоталось и упало, оставляя Элю полностью обнаженной — картина, которую я не смог бы проигнорировать, если бы не был так взволнован ее состоянием.

— Ну, давай! Очнись, Эля! — слегка бью ее по щекам, и ее ресницы начинают трепетать.

— Что случилось? — на пороге появляется обеспокоенная няня.

— Она упала в обморок и не приходит в себя, — бросаю ей, не отрывая взгляда от Эли.

Ловлю ее дыхание, смотрю пристально, убеждая себя, что это только ради того, чтобы убедиться в том, что с ней все в порядке. Не выйдешь же за дверь, просто положив ее на кровать.

— Батюшки! — охает женщина и, подойдя ближе, кладет сына Эли на кровать, положив рядом подушку, чтобы он не скатился. — А ну-ка отойдите.

Я уступаю ей место, и няня тоже первым делом начинает проверять голову Эли, аккуратно поворачивая ее в разные стороны.

— Ран и гематом нет. Надеюсь, бедняжка не ударилась головой. Вы не знаете, она ничем не больна?

— Вроде нет, — качаю головой, понимая, что на самом деле мало что знаю о жизни Эли сейчас. — То есть я не в курсе, она не говорила.

— Ну, не волнуйтесь, Демид Дмитриевич. Она могла потерять сознание на фоне стресса или у нее закружилась голова. Сегодня был непростой день. Принесу-ка я тонометр, и померим ей давление. Вы пока попытайтесь привести ее в чувство.

Она выходит, выглядя такой спокойной, что и моя тревога немного проходит. Сам не ожидал, что так испугаюсь, но сердце бешено колотится в груди. Сажусь на край кровати и снова хлопаю Элю по щеке.

— Эй. Очнись, Эля, — продолжаю звать ее.

Кожа под моей ладонью прохладная и нежная. Ее так и хочется касаться. Долго, без остановки, с наслаждением. И я делаю это, повинуясь инстинкту. Автоматически обвожу большим пальцем ее чуть приоткрытые губы и чертыхаюсь, вдруг осознав, что творю.

«Нет, я точно ущербный! Иначе не объяснить мою тягу к этой предательнице. Мне же нескольких секунд хватает, чтобы забыть, что она сделала!»

Отшатываюсь от нее, заметив, что ресницы снова дрожат и она немного приоткрывает глаза.

— Ты в порядке? — спрашиваю ровным голосом.

Она выглядит слабой и дезориентированной. Вертит головой в разные стороны и явно не понимает, где находится. Однако, стоит ребенку рядом с ней издать радостный возглас, как ее глаза широко распахиваются и Эля садится, панически оглядываясь и при этом уронив одеяло с груди, которая во всей красе предстает перед моими глазами.

Она быстро закрывается руками и снова натягивает ткань по самую шею, но эта картина уже отпечаталась у меня на подкорке, и от нее не избавиться. Грудь ее стала полнее, но все такая же красивая и притягивающая взгляд.

Черт, Эля доведет меня до ручки! Надо срочно уйти отсюда. Прокашливаюсь, пытаясь скрыть свою реакцию, и, когда девушка тянется к радостно дрыгающему ногами и руками сыну, останавливаю ее:

— Не бери его пока, ты же слаба. Рита сейчас померит твое давление.

Эля смотрит на меня удивленно, с некоторой опаской, как будто в каждом слове видит подвох, а потом, кивнув, ложится на бок, лицом к ребенку, притягивая его к себе и приобнимая одной рукой. Ее волосы мокрыми и спутанными прядями укрывают плечи, и, когда одна прядь падает прямиком на лицо мальчика, он удивленно булькает, после чего хватает ее крошечной ручонкой и с силой дергает. Быстро отворачиваюсь, потому что неожиданно нахожу это забавным. Но моя улыбка здесь была бы неуместной.

К счастью, в этот момент возвращается Рита с тонометром, всячески выражая Эле свое сочувствие, и я понимаю, что могу уже убраться.

Запираюсь в ванной и раздеваюсь, в последний момент замечая лежащий на полу мобильный Эли. Беру его в руки и в этот момент вижу на экране входящее сообщение с частью текста. Оно от Алика.

«Я уже скучаю, Эля. Не могу дождаться, когда ты приедешь. Нужно многое обговорить. В том числе и…»

Остальной текст не виден, но и так ясно, что это обычные для любой пары нежности. От увиденного темнеет перед глазами, хочется расколошматить телефон, уничтожив все следы обнаруженной и подтвержденной измены Эли. Измены?! Ха! Она мне не жена, так отчего так гадко на душе, что хочется пойти к ней и потребовать объяснений?

Не имею права. Она может крутить шашни с Аликом, с медбратом, с кем угодно. Но только после того, как выполнит то, для чего я ее привез сюда. Пусть катится к чертовой матери!

Кружу по ванной, не в силах унять злость.

Значит, они все еще вместе. Не расставались все это время? Что же тогда Эля все еще живет с матерью? А он почему не воспитывает собственного сына?! Одни вопросы, на которые я не хочу знать ответов! Это не мое дело. Какая мне разница, в конце-то концов?!

Со злостью кладу телефон на бельевую корзину, едва сдержавшись, чтобы не швырнуть его в стену, и иду в душ, включив на полную холодную воду, потому что мне нужно остыть до того, как я выйду из этой комнаты.

Надо выяснить, не заболела ли Эля, потому что в этом случае ей никак нельзя контактировать с Соней. И я вовсе не беспокоюсь о ней, нет. Это только из-за моей дочери. Она в приоритете.