Глава 10

Эля

— Ушел, — Рита прикрывает за Демидом дверь и какое-то время стоит и прислушивается, словно не верит, что он действительно ушел. Возвращается ко мне и с облегчением выдыхает: — Наконец-то.

С удивлением смотрю на нее, поражаясь тому, что даже посторонний человек чувствует грозовой фронт, который висит в нашей новой квартире ежеминутно, пока Демид находится здесь. И всем становится легче дышать, как только он уходит из дома.

Спустя две недели наша жизнь входит в колею. Нет, не в нормальную. Сложно назвать нормальным период, когда мы с бывшим мужем, сменяя друг друга раз в сутки, дежурим в палате больной дочери.

Изматывающе-трудный, нервный, тяжелый, сложнейший период в жизни, но все-таки мы проживаем его и постепенно привыкаем к тому, что у нас на руках не наша солнечная девочка, а больной, измученный уколами и процедурами ребенок, который уже не верит, что наступит просвет. Соня начинает понимать, что это не просто приключение с переездом в другую страну, а испытание, которое она может и не пройти до конца…

Отметаю эти мысли, иначе не выдержу и сорвусь. Оставаться сильной, показывать только улыбку и быть рядом — я обязана делать это, а не ныть и горевать. Хватило уже только того, что я свалилась в ванной от переизбытка переживаний.

После этого обморока я мысленно отстранилась от переживаний, связанных с мужем. Удалила его из своих мыслей, оставив там место только для детей. Алик тоже подождет. Я не стала отвечать на его сообщения о нашем будущем. О чем он вообще? Разве сейчас нам всем до этого?

И вот теперь, мы живем по распорядку, и мне остается радоваться только тому, что я вижу Демида крайне редко и всегда могу прикрыться заботой о ребенке, чтобы не общаться с ним напрямую.

Но сегодняшний день — исключение. Сегодня в клинику приезжают супергерои, которые будут развлекать детей целый день, поэтому присутствие родителей необязательно, за детьми присмотрят медсестры. И поэтому Демид останется дома.

А я надеюсь, что за это время мы не увидимся. Стараюсь спрятаться в комнате, гуляю с ребенком, сплю с ним вместе, чтобы не выходить на кухню, но рано или поздно мне приходится пойти туда, чтобы поесть. Можно, конечно, попросить Риту, чтобы она принесла мне еду в комнату, но не хочу ее напрягать. Она и так устала, возясь с ребенком не меньше моего.

В кухне решаю приготовить что-то вкусное. Какое-то время Демид приносил готовую еду, но мы с Ритой, посовещавшись, решили, что это накладно и мы сами вполне сможем готовить. Нам много не надо. Аппетита у меня нет, ем только ради ребенка, ведь теперь, когда я с ним почти постоянно, вернулось грудное молоко. Это радость, потому что нет ничего ценнее для малыша, чем мамино молоко, я читала много статей в интернете по этому поводу и очень переживала, когда оно пропало после выхода на работу.

Но я знала, что его можно вернуть, а Рита, имея огромный опыт, помогла мне наладить грудное вскармливание. Теперь Димочку гораздо проще успокоить, и он, накормленный молоком, сидит в детском креслице и дергает за фигурки на веревочке, смешно агукает и начинает хныкать только тогда, когда не получает вожделенную ложку с пингвином на конце. Его любимую забаву в последнее время.

— Испечем оладьи? — предлагаю Рите, не комментируя ее выпад насчет Демида.

Мне показалось, что, когда она вышел, она чуть ли не перекрестилась, будто сам дьявол покинул жилище. Но он с ней предельно вежлив, да и на меня в ее присутствии не срывается. Чего она так? Господи, я уже готова защищать этого тирана?!

Интересно, куда он ушел? Почему-то в голову лезут самые дурацкие мысли, что он с кем-то встречается. Вдруг прилетела Лора на правах тети Сони и невесты Демида? Отчего-то эта мысль заставляет задохнуться. Но нет, я не буду думать про Громова, его женщин, его планы на жизнь, он меня не интересует! Хочу просто испечь и съесть чертовы блинчики со сметаной — и плевать на фигуру. В конце концов, я кормящая мать.

Усмехаясь своим мыслям, замешиваю тесто, поглядывая на пухленького довольного Бусю, в кухне на телевизоре прыгают розовые и фиолетовые пони, а Рита так и норовит поговорить о том, о чем я так не хочу…

— Тяжелый человек, ой тяжелый, — причитает, раскладывая посуду и вытирая стол. Потом охает и прикладывает руку к груди. — Извините, если я так о вашем бывшем муже и о своем нанимателе! Но я за вас переживаю.

Наливаю тесто на подогретую сковороду и вопросительно смотрю на няню, побуждая ее продолжать, хотя мне вовсе не хочется награждать ее за любопытство.

— Просто даже не верится, что вы были женаты, так прямо игнорируете друг друга, я и слово лишнее боюсь сказать в его присутствии. Тут вчера отошла на минутку в ванную, когда вас не было, Элечка, а Бусеньку оставила в кроватке, а у меня крышка от пасты под ванную завалилась. Пока я нагибалась и возилась, искала ее, задержалась, конечно, а когда вернулась… — Она складывает руки и качает головой. — Демид Дмитриевич вышел из своей комнаты, где работал, и стал с ним возиться. Ну ей-богу, ребенок не плакал, я точно слышала. Думала, может, я просто не услышала, но нет, видно же, что ребенок спокойно сидел и играл. А он бросил работу и вышел к малышу.

— Это совпадение, — убеждаю ее и себя, переворачивая оладьи, а у самой сердце трепыхается, как рыбешка на крючке. — Наверное, он просто проходил мимо комнаты и увидел, что ребенок один…

Не мог Демид на ребенка внимание обратить, не мог. Не мог подойти и приласкать его, успокоить, он по меньшей мере равнодушен к нему, а вообще, как мне кажется, ненавидит «отродье».

— Нет, я думаю, что он просто скрывает, что обожает малыша, — тихонько посмеивается няня, аккуратно тормоша ребенка в креслице. — Как можно не тетешить такого лапочку? Да, Бусенька, пойдешь к тете Рите?

Внезапно хлопает дверь, и мы с няней вздрагиваем. Она раздосадованно морщится, а я испуганно приглаживаю волосы, тревожась просто от присутствия бывшего мужа. Ведь не должен был приходить, ушел куда-то, а я так надеялась, что этот день проведу без него, просто с ребенком.

— Агу, — вдруг говорит мой сын, так громко и четко, а потом я вижу, куда он смотрит: на Демида, появившегося в дверном проеме.

Он хмуро осматривает всех присутствующих и игнорирует ручки ребенка, который тот к нему тянет. И мой сынок, заметив такую несправедливость, тут же обиженно кривит ротик, прежде чем раздается его коронный рев, требующий обратить на него внимание. Подхватив Диму на руки, начинаю раскачивать и уговаривать успокоиться.

— Тише, тише, мама рядом. Ну смотри, какие оладушки, хочешь кусочек? — даю ему в руку ароматный кругляш, который, к счастью, отвлекает.

Но спиной чувствую прожигающий во мне дыру взгляд Демида. Чего он там стоит?! Вот зачем? Зачем мучает меня? Нам обоим в тягость быть вместе, так шел бы погулять, в кафе, да куда угодно, дал бы мне хоть день передышки. Няня права: он очень тяжелый человек, и я при нем чувствую себя как под прессом. Невыносимо. Но неискоренимая вежливость диктует свои правила.

— Хочешь оладьи? — предлагаю ему присоединиться к трапезе, вдруг вспоминая, как он любил мои пышные оладьи по особому рецепту.

Вереница воспоминаний проносится перед моими глазами, и, может, я брежу наяву, но мне кажется, что и у Демида в глазах что-то мелькает. Он тоже вспоминает?

— Нет, я поел в кафе, — грубо обрубает он мои смешные мечты и скрывается из виду, но перед уходом не забывает напомнить:

— Завтра твоя смена в больнице, как раз удачно выходит: у твоего тоже смена.

— Ну и ладно, было бы предложено, — бормочу под нос, силясь улыбнуться няне, которая сидит, ест мои оладьи и нахваливает их.

А мне горько и обидно, ведь я от души пригласила его присоединиться, пересилила себя. Он думает, мне бы понравилось есть с ним за одним столом, как будто мы одна семья? Ничуть! Да господи, еще и никак не оставит в покое тему медбрата, который предложил мне кофе. Так и норовит намекнуть, что между нами что-то есть и тот подгадывает смены в больнице под мое присутствие. Большего бреда я не могу и представить!

Спустя несколько часов, когда все дела переделаны и пора идти ко сну, вспоминаю, что мы так и не убрали оладьи в холодильник. Там осталось несколько штук, их можно будет разогреть и поесть еще раз. Но, когда я нахожу глазами тарелку, обнаруживаю, что она пустая. Кто-то тайком все съел.

Демид

Мой первый продолжительный контакт с Дмитрием происходит в ночь, когда с Соней остается Эля. Я сижу в гостиной, тупо пялясь в телевизор и занятый своими невеселыми мыслями, когда из спальни раздается плач ребенка. Рита ушла в душ пять минут назад и, вероятнее всего, не слышит рева, так что мне не остается ничего другого, кроме как посмотреть, что там с ним случилось.

Мальчонка лежит на кровати, обложенный подушками, и возмущенно ревет, крепко сжав крошечные кулачки. Его лицо покраснело, а крупные слезинки градом катятся по вискам вниз.

— Ну, и что случилось, мелкий? — беру его на руки, слегка укачивая.

Он продолжает плакать по инерции, а потом затихает, особенно когда я сую в маленький ротик голубую соску, лежащую рядом. Моргает влажными глазами, которые я вытираю салфеткой с тумбочки, и, когда его взгляд проясняется, начинает внимательно меня рассматривать.

— Любишь ты поорать, да, малой? И чего не спится? Тебя же кормили, я сам видел, как Рита несет тебе смесь.

Он сосредоточенно сосет соску с причмокивающими звуками и смотрит на меня серьезными Элиными глазами.

Я пытаюсь укачать его до того, как вернется няня, но у меня не очень хорошо получается. Димас даже не думает спать. Хотя бы не плачет — и на том спасибо. Иду обратно в гостиную и сажусь на диван, устраивая его на своей груди. Детское тельце теплое и пахнет молоком. Малыш хватает меня за палец, крепко обхватывая его своими пальчиками, и я смотрю на них, удивляясь силе этого крошечного человечка.

Я люблю детей, а он ребенок. Так что нет ничего странного в том, что мне нравится держать его на руках. И даже в том, что уткнулся носом в маленькую макушку с редкими темными волосками, чтобы проверить, действительно ли он так хорошо пахнет. Я делал так же с детьми моих друзей и Соней.

— Ничего личного, малыш.

Он согласно кряхтит и выплевывает соску, тяня в рот мой палец.

— А вот этого не надо, молодой человек.

Меня основательно слюнявят, прежде чем удается отобрать свою руку назад, но, к счастью, малой не обижается и не начинает снова плакать. Мы сидим минут пятнадцать, прежде чем он начинает засыпать, и я успеваю вернуть его на место до того, как Рита заканчивает свои длинные банные процедуры.

Надо признать, с того дня я время от времени пользуюсь случаем и, когда Рита чем-то занята, провожу пару минуток с Дмитрием. Этот забавный малыш действует на меня умиротворяюще.

* * *

— Ты бы поспал, мужик, — говорит Лука, отхлебывая свой кофе. — Все в порядке с твоей девочкой. Выглядит измученной, но они все так выглядят. Дети сильнее, чем кажется взрослым. Поверь моему опыту.

— Поверь моему опыту — тебя уволят, если продолжишь этот беспредел, — ухмыляюсь ему, бросая свой стаканчик в урну. — Ты нарушил по меньшей мере три правила этой клиники за последние две недели.

— Больше, мужик. Намного больше. Просто у меня есть один секрет — главный босс меня любит.

Он лыбится, как дебил, а я могу только покачать головой. Никогда бы не подумал, что начну нормально общаться с «ухажером» Эли, которая, кстати, избегает его как огня, но этот медбрат настойчиво лезет в мое пространство каждый раз, когда остается в ночную смену. Я же редко сплю всю ночь из-за бессонницы и в конце концов понял, что его стеб ненадолго вырывает меня из моих мыслей.

На самом деле я не испытывал такого отчаяния, как сегодня, уже очень давно. Доктор сообщил, что, возможно, потребуется курс химиотерапии, а моя дочь уже выглядит так, словно ее унесет порывом ветра.

По ночам хуже всего. Я боюсь спать, поэтому просто сижу рядом с Соней, наблюдая, как она дышит при тусклом свете, который боится выключать насовсем, несмотря на мое присутствие. Мне кажется, словно жизнь уходит из нее с каждым днем, и до смерти боюсь упустить хоть один момент. Ненавижу дни, когда приходится уходить, чтобы Эля могла приступить к своему дежурству, но мне нужен душ и сон, иначе я потеряю все силы, а Соня не должна видеть меня жалким и отчаявшимся.

Иногда выхожу купить кофе из автомата и сталкиваюсь с персоналом, но только Лука решается заговорить со мной. Он выделяется среди других работников онкодиспансера, потому что они словно не разрешают себе быть живыми в этих коридорах, чтобы своей жизнерадостностью не задеть чувства родных, скорбящих о еще не ушедших, но близких к этому, детях. Я никогда не признаю этого вслух, но слова поддержки, исходящие от него, действительно помогают.

Даже мое отношение к Эле изменилось за эти недели. Я не простил ее, но у меня нет больше душевных сил злиться на ее предательство. Я думаю только о своей дочери и ее состоянии. Если мне казалось, что ранее она выглядела неважно, то я и представить не мог масштабов ее угасания в процессе активного лечения. Однако бледное личико моей малышки озаряется каждый раз, когда она видит маму, и уже за это я буду всегда благодарен Эле. Мне плевать на ее действия и мотивы, пока она делает мою дочь счастливой.

Возвращаюсь утром, позавтракав в кафе, и застаю женщин на кухне. Эля готовит оладьи. Те самые. Лучшие оладушки, которые я когда-либо пробовал. Несмотря на недавний завтрак, слюна скапливается во рту, но я не стану принимать это предложение поесть. Не-а.

Прохожу в комнату, и Димас, увидев меня, радостно агукает, тяня ручки, но я не могу его взять при матери и няне. Иду в свою спальню и ложусь в кровать, чтобы поспать пару часов, а проснувшись и увидев эти чертовы оладьи на столе, не могу сдержаться.

Даже холодные, они просто великолепны. Едва ли не мычу, жадно пережевывая вкусное тесто, а умяв всю тарелку, снова скрываюсь у себя. Это был лучший прием пищи за все то время, что мы находимся здесь.

Знал бы я тогда, что улыбка, появившаяся на масляных после оладий губах, последняя за долгий и страшный период жизни. И начинается с одного-единственного звонка…