Глава 40

— Заткнись! — тогда рявкнул я и всё-таки не сдержался и грохнул кулаком по столу. — Не смей свой рот на Ольгу разевать!

Моя жена была неприкосновенна. Ни для кого. Никто не смел трогать её ни словом, ни делом. Ни мои друзья, ни знакомые, ни родители и уж тем более не любовница.

Ада отшатнулась и обиженно поджала губы.

— Я думала у нас всё серьёзно.

Я скептически приподнял бровь. Ну не дура ли?

Ада, конечно, не раз задавала вопросы о наших отношениях, о своём статусе в них, заводила разговоры о так желанной ей свадьбе, но я всегда пресекал эту болтовню прямым и недвусмысленным ответом, что мне ничего этого не нужно.

— Нет, ничего серьёзного у нас нет, не было и не будет. Не строй из себя дуру и оскорбленную невинность, Ада. — отрезал я. — Не начинай снова этот бессмысленный разговор.

Этот прощальный диалог мне порядком надоел, и я поднялся из-за стола.

— Закончим на этом. Прощай, Ада. — посмотрел сверху вниз на растерянную любовницу и пошёл на выход из ресторана.

— Чем она лучше меня? — догнал меня полный отчаяния голос Ады.

Всем лучше.

Поворачиваться и отвечать не стал. Не собирался обнажать свою душу перед девицей, к которой сейчас ничего, кроме раздражения и досады, не чувствовал.

А ещё злости на самого себя. За то, что был последним козлом и придурком, который протащил свою любимую женщину по всем кругам ада.

Я помнил тонкие пальцы, перебирающие листы с нотами. Когда мы познакомились, Оля училась на хоровом отделении нашего музыкального училища. Она такая утончённая была. Неземная какая-то. Хрупкая. Совсем не вписывалась в моё на тот момент представление о девках. Меня окружали совсем другие особи. Более развязные, смелые в поступках. Яркие до вульгарности. С ними было просто и понятно: посидели в компании, отдохнули, переспали по обоюдному согласию и без претензий разбежались.

Оля была другая. Её хотелось защищать. Оберегать хотелось от грязи. В которую я сам же в, конце концов, после стольких лет жизни, её и мокнул с головой. Сам же вот эту хрупкость её хрустальную ломал. Да с таким хрустом и треском, что весь город слышал и радостно скалился в предвкушении очередной серии шоу развода идеальной семьи Ковтун.

А потом метался раненым зверем по дому. Вспоминал, как раньше проходил по вечерам домой, загруженный и вымотанный после трудового дня. Стараясь не шуметь, заходил в прихожую и прислушивался.

Тихий Олин голос вёл меня по тёмной квартире до приоткрытой двери в спальню, как светящаяся путеводная нить Ариадны. Я останавливался и осторожно, чтобы не потревожить, заглядывал в неё. Оля укачивала на руках крошечную Миру и, склонив голову к засыпающей дочери, тихо пела колыбельную. Мадонна с младенцем на руках. Ничего прекраснее я в своей жизни больше никогда не видел. Сердце замирало.

Есения у нас родилась уже когда мы жили в доме, который я построил для семьи. И я также возвращался вечерами и тихо крался по ступенькам лестницы, по коридору, до дверей детской, из-под которой падала полоска приглушённого света ночника. Приоткрывал дверь, смотрел и слушал тихое пение жены, укачивающей нашу младшую дочь. Тихий и чистый голос жены, поющей колыбельную.

И после того как Оля ушла, я словно главный ориентир в жизни потерял. Не стало путеводной светящейся нити. Остался мрак и одно желание — вернуть жену. Любой ценой, даже если она калечила любимую женщину. Был уверен, что смогу излечить потом, исцелить любовью и заботой.

Когда удалось затащить Олю домой — радовался, как идиот на сельской ярмарке. Вот же оно всё прекрасно и красиво, все на своих местах. Жена дома, пускай и спит отдельно, и смотрит на меня волком. Дети при матери и я, наконец, смогу наладить с ними прежние доверительные отношения.

С дочерьми было сложно. Если Еська ещё не до конца понимала, что происходит, и своим добрым, детским сердцем продолжала любить меня, то с Мирославой было сложнее. Она всё видела, всё понимала и смотрела на меня волком. Старшая дочь сразу после суда объявила мне, что осталась со мной только ради Еси. Чтобы я на её любовь и поддержку не рассчитывал.

— Думаешь, что можешь запретить мне общаться с мамой? Что, телефон отберёшь? Или дома закроешь и охрану приставишь? — разъярённо шипела Мира. — Будешь давить на меня, мракобесничать — я к маме уйду. Имею право. И ты меня остановишь.

А я пытался, да. Додавить жену. Пытался запретить дочерям общаться с ней. Угрожал Мирославе закрытой школой и ещё бог знает чем. Злился, что дочь не понимает того, что я пытаюсь вернуть их мать.

И бесился оттого, что после каждой встречи с Ольгой дочери смотрели на меня маленькими волчицами. Не понимали, не поддерживали. Объяснял, что Ада — это временное явление в нашем доме. Что нужна она только для того, чтобы контролировать прислугу и смотреть за дочерьми в моё отсутствие. Что она просто нанятая помощница, как охрана, как домработница и приходящие горничные. Я даже перебрался спать и вещи перенёс не в комнату Ады, а в соседнюю с ней гостевую, чтобы дочери не считали, что у нас с ней что-то больше, чем рабочие отношения.

Оля, пускай и моим откровенным шантажом, вернулась домой. Я старался особо не отсвечивать, не напрягать её своим присутствием. Давал время успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Расслабиться и заново привыкнуть к жизни семьёй.

Мне самому больше никого и ничего не нужно было. Мне нужна была моя семья. Только рядом с моими девочками я был спокоен. Мой внутренний зверь мурчал и прятался.

Я хотел, чтобы всё вернулось. Ранние завтраки, сонная и немного взъерошенная жена в пижаме, готовящая их на нашей кухне. Счастливый щебет дочерей. Спокойные ужины в кругу моих любимых девочек. Разговоры о прошедшем дне и планы на следующий за столом. Хотел ловить ласковые улыбки своей жены, когда вечером входил в наш дом.

Но Оля смотрела непримиримо. Дичилась меня. И когда она упрямо поджимала губы и раз за разом говорила “нет”, зверь срывался. И жене было невдомёк, что стоит ей только ласково улыбнуться, прикоснуться нежными пальцами к моей щеке, зверь, как всегда, сдался бы перед её нежностью. Присмирел бы и спрятался. Но Оля этого не понимала. Делала точно противоположное. Сопротивлялась.

Если бы Оля обиду свою и боль выплёскивала слезами и упрёками, я бы понял. Я бы в лепёшку разбился, вывернулся потрохами наизнанку, но постарался успокоить её. Нет, не оправдать себя, потому что то что я творил с ней после нашего развода, невозможно оправдать и простить. Но не сразу, постепенно, доказал бы ей снова свою любовь. Доказывал бы каждый день заботой и смирением. Но Оля смотрела на меня с неприязнью. Брезгливо, и даже не пыталась скрыть этого. Я был ей отвратителен. Для меня всё бы кончено, и я понимал это. И решил отступить. Оставить жену и детей в покое. Уйти из дома.