Глава 55

Снег шёл, будто на небесах разверзлась дыра, в которую вывалился весь годовой запас снежинок.

Я смотрел через лобовое стекло машины на дом. Там за светящимися окнами, была моя семья, которую я бездарно продолбал. Смотрел на мелькающие за стёклами силуэты, на разноцветные огоньки наряженной ёлки и до скрипа сжимал пальцами руль.

Кто в этом году украшал фасад дома новогодними гирляндами? Обычно это делал я под беспокойное ворчание Оли, чтобы был осторожнее, что лестница, на которой я стоял, плохо и криво упиралась в стену, и я рисковал свалиться вместе с ней и что-нибудь себе сломать.

Это была наша семейная традиция — всем вместе украшать дом к новогоднему празднику. Есенька с Мирославой разбирали сложенные в коробку гирлянды и больше запутывали их, чем распутывали. Оля, бегая по дому, руководила всем сразу: приготовлением праздничных блюд, уборкой дома, развешиванием под крышей гирлянд.

Предпраздничная суета была радостной, полной предвкушения праздника. К вечеру дом был в идеальном порядке, из кухни доносились сногсшибательные запахи, в гостиной стоял накрытый белоснежной скатертью стол и сверкала огоньками красиво украшенная ель.

Уверен, что сегодня в доме было точно так же. Чисто, красиво, празднично и уютно. Вот только без меня.

Тяжело вздохнув, открыл дверцу машины. Я только поздравлю, подарю подарки и уйду.

Знал, что меня никто не ждёт, и, скорее всего, не будет рад лицезреть, но смертельно хотелось увидеть Олю и дочерей. Хоть на несколько сраных минут.

Встречать Новый год одному было тоскливо. Мне казалось, что в квартире на Пархоменко было сыро, и пахло запущенным, брошенным домом, хотя уборщица приходила два раза в неделю, мыла там всё, драила. Ни пылинки, ни соринки. Наверное, так пахло одиночество.

Я впервые задумался, каково было Оле жить одной в чужом доме. Хотя по факту чужой та квартира ей не была, всё-таки она в ней выросла. Но за восемнадцать лет всё равно уже не была такой родной.

И приходя вечерами в свою пустую квартиру, я испытывал раскаяние. За то, что заставлял любимую женщину проходить через это. Через одинокие вечера и бессонные ночи. За прошлый Новый год, когда она не смогла увидеть и поздравить дочерей. Я-то вот смог набраться наглости и припереться, а у неё такой возможности не было. Оля не знала, где мы. Я и телефон у Мирославы отобрал, под предлогом, что нечего в нём сидеть, нужно гулять, дышать чистым воздухом, на санках и снегоходах кататься.

В такие моменты чувствовал себя не просто бывшим мужем-козлом, тиранившим жену, я себя последним мудаком чувствовал. Садистом. Только тот получал удовольствие от страданий своей жертвы, а я нет. Я злостью захлёбывался и несло меня по краю безумия. И только сейчас, оказавшись в шкуре жены, начал понимать, что я был чудовищем. Запугал, затиранил так, что она до сих пор предпочитает избегать встреч со мной. Никак со мной не общаться, кроме вынужденных разговоров о детях.

Просто ввалиться сейчас в дом, переполошив и напугав жену, которая только-только стала общаться со мной без страха в глазах и напряжённо сомкнутых губ, было плохой идеей.

Я дал себе слово не беспокоить Олю без серьёзных поводов, не навязывать своё общество. Дать ей время забыть то, что она раз за разом переживала рядом со мной после развода. И я твёрдо придерживался своего решения. Но зайти поздравить её и дочерей с Новым годом я же мог?

Понимал, что это только повод. Лазейка, которую я нашёл в обход своего же решения не тревожить семью. Но не воспользоваться не смог.

Забрал из багажника коробки и пакеты с подарками, открыл своим ключом калитку и быстро, чтобы не передумать, пошёл к дому.

Не давая себе шанса отступить в последний момент, открыл дверь и шагнул в тёплый свет.

И сразу через распахнутые двери гостиной увидел празднично накрытый стол и свою семью, сидящую за ним.

— Всем привет. — пересохшим горлом выдавил я.

Четыре пары глаз уставились на меня. Есенькины вспыхнули радостью. Младшая дочь выскочила из-за стола и быстро пошла мне навстречу. Тёща смотрела, как на привидение. Причём как на злобное и неприятное привидение. Мирослава скептически усмехнулась и отвела взгляд. Уставилась в свою тарелку. Оля медленно поднялась со стула и так и осталась стоять рядом с ним. Спокойная, невозмутимая, только тонкая морщинка между бровей выдавала внутреннее напряжение.

— Я на минутку заскочил. Только поздравить. — с самым беспечным видом, какой только мог изобразить, выдал я полуправду. Потому что втайне надеялся, что не выгонят меня за порог, как обоссаного бродягу. Оставят праздновать Новый год с семьёй.

— Папа. — обняла меня Есенька. — Я загадала, чтобы ты пришёл и всё получилось.

— Я не мог тебя не поздравить. — я присел на корточки, чтобы наши с Есенькой лица были наравне, и обнял дочь. — С Новым годом, кроха.

— А у меня для тебя подарок. — шепнула мне на ухо Есенька. — Он под ёлкой лежит.

— Я обязательно заберу. — глядя поверх Есенькиной головы на Олю, тоже шёпотом ответил я и поднялся в полный рост. — Я подарки привёз. Хотел поздравить.

Оля молчала. Смотрела на меня и молчала. А у меня от взгляда на жену такой жар внутри поднимался, что казалось, кровь в венах кипит и пузырится.

Красивая, что пипец! Платье это новое с открытой спиной, хрупкие лопатки, тонкая цепочка со сверкающим камушком на конце, соблазнительно скользила вдоль позвоночника. Шея лебединая.

— Ты останешься, пап? — с надеждой заглядывая мне в глаза, спросила Есенька.

Я с вопросом посмотрел на Ольгу. Она молчала, смотрела на меня нечитаемым взглядом.

— Проходи, раз пришёл. — усмехнувшись, выдала тёща. — До боя курантов осталось семь минут. Заодно и шампанское нам откроешь.