Эпилог

После тех выходных в конном клубе что-то изменилось в наших отношениях с Олей. Словно незаживающий нарыв прорвался, и унёс тяжёлый жар и накал. Стало легче. Не то, чтобы Олю отпустило, и она с радостью приняла меня обратно. Нет. Обратно в семью меня никто не звал, но наше общение стало легче, свободнее.

Когда Оля первый раз сама позвонила мне, чтобы посоветоваться по поводу своего бизнеса, что-то было ей там непонятно с продвижением и выхлопом от рекламы, я чуть ноги не переломал, когда нёсся к ней, чтобы посмотреть документы и финансовые раскладки.

И были общие выходные, в которые мы всей семьёй выбирались за город. И мы нормально общались. Я смотрел на сидящую напротив меня и смеющуюся над очередной шуткой жену и буквально обмирал от счастья. Ловил её взгляды, её улыбки, и радовался им, как бродячий пёс брошенноой ему кости. Радовался, что жена больше не шарахается от меня при случайных прикосновениях.

И боялся, потому что Олю нехило так штормило. Она могла сегодня ласково улыбнуться, а через неделю смотреть волком и неохотно разговаривать со мной сквозь зубы. Могла спокойно согласиться на совместные выходные, а после них несколько дней избегать встреч и разговоров. Я не давил, не форсировал события, просто был рядом.

Понимал, как ей сейчас трудно. Я видел, что её тянуло ко мне не меньше, чем меня к ней. Она присматривалась и пыталась принять для себя какое-то решение. Смотрела на меня задумчиво и иногда проваливалась в свои мысли. И тогда выражение её лица делалось по-детски беспомощным и обиженным. А после, совершенно безжизненным и самое страшное — равнодушным.

Временами у меня яйца поджимались от мысли, что я больше неинтересен своей жене. Она у меня умница, красавица, на неё мужики заглядывались, сам лично видел. Ей больше тридцати пяти не дашь. Стройная, изящная, с осанкой и поворотом головы, как у королевы. А я, что я? Стареющий мудак. У меня седина знатно так пробилась в бороде. У меня шею заклинивало и временами правое колено.

В общем я нарезал круги вокруг жены. Не гнушался иногда Есеньку подключать, чтобы продавить совместные выходные или выпытать у неё, что дома происходит, о чём они с Олей говорят и что та планирует.

Тридцать первого декабря я провёл в Екатеринбурге и Новый год одиноко встретил в номере отеля, с бутылкой вискаря и лимоном. А первого вечером уже летел домой, предвкушая встречу с женой и детьми. Достал билеты в театр на Щелкунчика.

Второго января ждал их перед спектаклем у входа в театр. Но вместо Оли с девочками приехала тёща.

Вот ненавидел я, когда мои планы срывались. Злой становился. Но слишком высокой ценой уяснил для себя, что семья — это не то, где можно спускать с цепи своего Цербера. Поэтому радостно распахнул объятия для Есеньки, ласково поздоровался с Мирославой и вежливо улыбнулся тёще.

— Мама заболела. — огорчённо сообщила мне Есенька. — У неё ангина.

— Врач уже был? — обернулся я к тёще. — Что сказал?

— Назначил лечение. Антибиотики, ингаляции. Всё под контролем, Дима. — усмехнулась тёща. — Справляемся.

"Без тебя" не прозвучало, но намёк был достаточно явным.

— Она там дома одна осталась. — с намекающей интонацией сказала Мирослава, скользнула по моему лицу взглядом, ловя реакцию на свои слова. Я подобрался, внимательно посмотрел на старшую дочь. И она деланно вздохнула. — Ей даже молоко с мёдом подогреть некому. Водичку подать. Чай с малиной сделать. А мы ещё не скоро вернёмся. Мы же пойдём потом в кафе. Да, ба? Мы с Еськой по молочному коктейлю хотели выпить и вкусненьких десертов поесть.

— Конечно, пойдём. — многозначительно посмотрела на меня тёща, и я понял — это заговор! Они отправляют меня к Оле!

Уговаривать меня нужды не было.

— К сожалению, я не смогу пойти с вами в театр. — поддержал я представление. — У меня срочное дело. Вы не обидитесь?

Я посмотрел на Есеньку, а та только пожала плечиками и хитро улыбнулась.

— Конечно, нет, пап. Дела — это важно.

Получив добро, даже, можно сказать — благословение, от дочерей и тёщи, я отправил их на спектакль, а сам рванул домой. К Оле.

У неё был пунцовые, нереально яркие на фоне бледного лица губы с мелкими трещинками, которые жена постоянно облизывала. Оля стояла посредине кухни, держа в руках чашку с остатками чая, и удивлённо смотрела на меня. Не ожидала.

— А дети? — тихо спросила, справившись с удивлением.

— Они на спектакле. — я медленно подошёл к жене. — Как ты себя чувствуешь, Оль?

— Уже лучше. — жена в очередной раз облизала болезненно яркие, запёкшиеся губы, и чуть покачнулась от слабости. — Температура спала. Кажется, ангина становится нашим семейным заболеванием.

Она была так близко. Нежная, измученная высокой температурой, болью, ослабленная и бесконечно беззащитная и ранимая.

Меня просто вело от её близости. От её запаха и тепла.

— Допила? — я осторожно вынул чашку из тонких пальцев и поставил на стол. — Отнесу тебя в кровать. Ты на ногах не стоишь.

— Не надо. — ахнула жена, когда я подхватил её на руки. — Дим, я сама.

— Сама, сама. — согласился я, чувствуя в руках такой знакомый вес хрупкого тела. — Но пока я здесь, поухаживаю за тобой. И чай принесу, и лекарство. И молоко подогрею. А тебе нужен постельный режим.

Оля обхватила мою шею руками, уткнулась лицом в плечо и часто-часто задышала.

Я, не чувствуя ног под собой, понёс её по лестнице на второй этаж. В нашу спальню, в которую не входил уже очень давно и где всё дышало Олей. Пахло её духами, её кожей, её любимым вишнёвым гелем для душа. Хотелось дышать и дышать этим воздухом. Набрать полные лёгкие и не выдыхать. Сохранить этот запах и принести его с собой в мою квартиру.

Поставив одно колено на матрас, осторожно опустил жену на кровать, но она не разомкнула рук на моей шее. Подняла на меня лицо. Щёки пунцовые, зрачки расширенные и заполнившие почти всю радужку, а взгляд… Я задохнулся под этим будоражащим взглядом. Тело налилось знакомой тяжестью желания.

— Я сейчас поцелую тебя. — предупредил сдавленным голосом, прямо в горячечные, обветренные губы.

— У меня ангина. Ты заразишься. — дрожа всем телом, прошептала Оля.

— Да хоть холера. — прорычал, впившись, как вампир в губы с солоноватым вкусом крови и тяжёлой болезни. — От тебя всё что угодно, родная.

И уже позже, когда всё произошло, я держал в руках влажное, нежное тело и слушал и признания жены.

— Весь ужас в том, что я люблю тебя. Ты страшный человек, Дима. Жестокий. Ты сломал меня. — её голос звучал тихо, надорвано. — А я не могу выключить эту проклятую любовь. Ну вот нет такой кнопки. Нажал, и всё отключилось: и любовь, и боль, и страх. Это невыносимо, Дим. Любить через боль. Я словно потеряла себя. И знаешь, что самое страшное? Тишина. Когда ты давил, я сопротивлялась. Я жила. Но с тех пор как ты отступил, как оставил в покое, я словно один на один осталась с чувствами, которые столько времени пыталась пережить. Мне нужно было выбрать между любовью и ненавистью.

— Ты любишь меня. — с надеждой подтолкнул жену к решению, понимая, что ей невыносимо больно любить и ненавидеть одновременно. И у меня есть надежда, что Оля выберет любовь. Что это чувство окажется сильнее. А я расшибусь, я мехом наружу вывернусь, чтобы доказать, что она не ошиблась.

Оля развернулась у меня в руках, оперлась ладонями в мою грудь и немного отстранилась. И по разгорячённой коже груди лёгким ветром прошёлся холод. Я подтянул одеяло, одно на двоих, и накрыл обнажённые плечи жены. Вот так лучше, так мы всё равно в одном коконе, ближе некуда.

— Я поняла одну вещь. — задумчиво мерцая зрачками, Оля внимательно вглядывалась в ранней зимней темноте комнаты в моё лицо. — Когда мы только поженились, я была влюблена в тебя, по-юношески, как можно влюбиться только в этом возрасте. И с годами моя любовь только росла, росла, взрослела вместе со мной, с тобой, с нашими детьми. А взрослая любовь не умирает быстро и без потерь, как влюблённость. Взрослая любовь умирает медленно. Даже после предательства, после унижения, после развода. И я люблю тебя. Не так, как раньше. Не слепо, без опасений и подозрений. А через боль. И я устала от этого, Дим.

У жены, ослабленной болезнью и сумасшедшей близостью, во время которой мы в каком-то животном порыве брали и отдавали себя, закончились силы, и она рухнула мне на грудь. Тяжело, через боль в больном горле, со стоном сглотнула. Я положил руку на её спину и прижал к себе.

— Я много думала, кто виноват. Что это только твоя вина. Что ты жестокое чудовище. Так было проще обвинять тебя. Но и моя вина в случившемся есть.

— Нет. — я резко прервал жену. — Нет у тебя никакой вины. Ты ни в чём не виновата, Оль. Я должен был поговорить, объяснить тебе всё, успокоить. А я только бесился и с каждым днём всё больше. Я не смотрел на тебя в этой ситуации как на потерпевшую сторону, только, как на соперника, которого должен любыми средствами победить. Как на врага смотрел, Оль. На тебя, без чьего запаха кожи и волос я не мог нормально уснуть. О которой я думал, проводя каждую сделку, конкурентов рвал как Тузик грелку, чтобы всё, что я обещал тебе в первый год после свадьбы, у тебя было. На тебя, мою жену, родившую мне двух замечательных дочерей, смотрел как на врага. Нет на тебе вины, Оля. Она только моя. И то, что я говорил, будто будь ты поласковее, будь ты посговорчивее, я бы справился с самим собой, всё это херня. Я обязан был справиться в любом случае.

— Что нам теперь делать, Дим? — надсадным голосом, куда-то в ямку между ключиц, спросила, окончательно ослабевшая, жена.

— Жить, Оль. — прижимая её голову к своей груди, решительно произнёс, утыкаясь носом в её волосы. — Просто жить. Я люблю тебя больше жизни, Оль. И я очень виноват перед тобой. Так сильно, что не представляю, как это можно всё исправить. Я не прошу прощения, его не может быть. Я не хочу, чтобы ты брала за него ответственность на себя. Прошу только о капле доверия. Пойдём вперёд по маленькому шажочку. Не торопясь. Шаг за шагом.

— Ты не подведёшь меня? — с тихой надеждой спросила Оля.

Я задыхался. Меня знатно потряхивало изнутри. Хотелось кричать: "Я твой, Оля. Я хочу обратно. К тебе. Мне не хватает тебя. Я готов на всё, чтобы только мы были вместе. Я готов заботится о тебе, любить, беречь, чтобы не произошло, как бы жизнь не повернулась. Даже если оттолкнёшь. Но пожалуйста, прими меня. Пожалуйста!"

— Никогда не подведу. — прохрипел я. — Мне проще сразу сдохнуть, чем снова потерять тебя. Я готов дать тебе столько времени, сколько тебе понадобится, чтобы начать доверять мне. Ещё год, два, десять, всю оставшуюся жизнь. Только не прогоняй. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела, Оль.

— Давай попробуем. — медленно кивнула у меня на груди жена.

Конец.