Глава 65

Дима ушёл, а мы с девочками ещё немного посидели на террасе и когда стало совсем зябко, вернулись в коттедж и разбрелись по своим комнатам.

Есенька моментально уснула, а Мира ещё какое-то время торчала в телефоне, наверное, переписывалась со старыми и новыми друзьями и слала им фотографии. Дверь в комнату дочерей была приоткрыта, и я видела неяркий свет ночника. Потом потух и он.

А мне, несмотря на усталость и массу впечатлений, не спалось. Ворочалась в кровати. Подушка не такая, одеяло не такое, непривычные звуки чужого дома. И я всё время прислушивалась, не вернулся ли Дима. Ему постелили на первом этаже, в общей комнате на диване.

Где-то около часа ночи не выдержала и спустилась на кухню сделать себе тёплый чай. И замерла в дверях гостиной, соединённой с кухонным уголком. Сквозь стеклянную стену была видна терраса и сидящий на ней в ротанговом кресле муж.

Я подхватила с застеленого для Димы постельным бельём дивана тёплый плед, укуталась в него и вышла на улицу к мужу.

— Ты чего не спишь, Оль? — обернулся на шорох моих шагов Дима. Встал с кресла, чуть покачнулся, шагнув ко мне.

— Хотела поговорить с тобой, но вижу, ты пьян. — разочарованно вздохнула я и поплотнее запахнула плед на груди.

— Немного выпил. — усмехнулся Дима. — Здесь холодно. Пойдём в дом, там поговорим.

— Ты не в состоянии сейчас выслушать меня. — злясь на то, что разговор придётся отложить, недовольно произнесла я.

— Я не ты. Всегда готов выслушать тебя, Оль. В любом состоянии. — легонько подталкивая меня в сторону двери, усмехнулся Дима. — Это ты меня не всегда готова спросить и выслушать. Не даёшь возможности объясниться. Сразу войну объявляешь.

Я дёрнулась и внимательно посмотрела на мужа. Пьян, но не сильно. Скорее расстроен чем-то. Переговоры с нужным человечком не задались?

— Говори, Оль. Я тебя слушаю. — зайдя в дом и закрыв за нами на щеколду дверь на террасу, предложил Дима.

— Я по поводу лошади. — вздохнула я, стоя посредине комнаты. — Зачем ты это делаешь, Дим? Зачем пытаешься подкупить ребёнка?

— Подкупить? — недоумённо поднял брови Дима, на минуту задумавшись, потёр пальцами колючий подбородок и рассмеялся. — Подкупить, Оль?

— Ты своим дурацким подарком хочешь купить любовь Есеньки. — упрямо сказала я, комкая в руках уже ненужный плед.

— Мне не нужно покупать то, что у меня уже есть. — ласково улыбаясь, смотрел на меня Дима. — Еся любит меня и так. Без подарков.

— Какая лошадь, Дим? — я отшвырнула скомканный плед на разложенный диван. — Это не хомяк и не кошка. Это большое, опасное животное. Уж точно не для маленькой девочки питомец.

— Ну чего ты всполошилась, Олюшка. — улыбаясь, протянул ко мне руки муж. — Конечно, лошадь не кошка. И даже не собака. Но она может стать самым настоящим другом и соратником. Научит ответственности. И потом я же не прям завтра собираюсь её покупать. На следующий год. И Еся подрастёт уже. Она любит лошадей. Ей здесь очень нравится.

Я отшатнулась и обняла себя руками.

— Ты прав. Есенька и так любит тебя. Зачем лошадь?

— Только Есенька меня и любит. — с неожиданной горечью в голосе произнёс Дима, бессильно сжимая пальцы в кулаки. — Я всё просрал, Оль. Тебя, Мирославу. Дурак.

— Мира тоже любит тебя. — покачала я головой. — Просто обижена. Но она отойдёт со временем.

Дима вдруг сделал неожиданный рывок и схватил меня. Обдал запахом дорогого алкоголя и осеннего леса. Впечатал в своё тело. Запустил пальцы в мои волосы на затылке и провёл носом по щеке и виску. Как дикий зверь шумно вдохнул мой запах. Я дёрнулась, но вырваться из крепких объятий не получилось.

— А ты, Олюшка? — тяжело дыша и водя носом по виску и волосам, прохрипел Дима. — Ты ещё любишь меня? Ты отойдёшь?

Я покрылась испуганными мурашками и задрожала. Слишком близко, слишком знакомо и невыносимо больно.

— Люблю. — честно призналась я, упираясь ладонями в твёрдую, горячую грудь. — И ненавижу тебя за это. За то, что душу из меня вынул, за то что унижал, за Звенигородскую твою, за круги ада, по которым ты меня протащил, за дочерей, которым тоже пришлось проходить через это.

— Ненавидь, Олюшка. Заслужил. Как последний мудак заслужил. — хрипел Дима, сжимая меня, несмотря на то, что я изо всех сил упиралась ладонями в его грудь и пыталась оттолкнуть. — Ненавидь. Это лучше, чем ничего, родная. Это хоть что-то. С этим уже можно жить. Я же не живу, Оль. Без тебя мрак. Не жизнь, а существование в безвоздушном пространстве.

Дима сжал мои волосы на затылке, заставляя поднять лицо, и начал осыпать жадными поцелуями висок, скулы, лоб, подбородок.

— Люблю тебя. Родная моя. — горячо шептал между поцелуями. — Нежная моя. Красивая моя.

— Дим, Дим, отпусти. — теряя себя, тихо повторяла я, ощущая, как мелко дрожит его тело, как рвётся тяжёлое дыхание мужа. — Зачем. Отпусти. Неправильно это.

Вот только всё моё естество кричало, что то, что происходило — это самое правильное. Что здесь моё место — в его руках, на его груди, под его поцелуями. Здесь мне хорошо. Здесь я дома.

Несмотря ни на что, я всегда хотела мужа. Я хотела, чтобы он был рядом. Со мной.

Это желание — оно проросло в меня за восемнадцать лет жизни рядом с Димой. Оно стало неотъемлемой частью моего тела. Чувственного, живого, не убитого окончательно, как я думала, всем тем, что случилось после развода. Могла ли я справиться с ним сейчас и нужно ли это сделать?

Понимала, что Дима чужой мне сейчас. Горечь, обида, боль, они никуда не делись. И одновременно Дима был самым родным, близким, тем, без кого моя жизнь потеряла половину красок, запахов, тепла.

Его прикосновения, поцелуи отдавались во мне болезненной горечью. Наше счастье, любовь, всё позади. Всё предано и растоптано. Больше не будет совместных тёплых вечеров и горячих ночей. Будут короткие разговоры по телефону только по делу. Мои бессонные ночи и тихие стоны отчаяния и боли, терзающей душу. Гнетущее одиночество в холодной постели и мысли, мысли, мысли где он сейчас, с кем, почему ему хорошо, а мне так плохо, разве, это справедливо?

— Ненавижу тебя. — по щекам потекли горячие слёзы. — Ненавижу тебя, Дима. Никогда тебя не прощу.

— Не прощай, Оля. Ни за что не прощай. Не хочу, чтобы ты приняла мою вину на себя. — рвано шептал муж. — Люби, ненавидь, но никогда не прощай, родная.

— Звенигородскую твою… Девочек… Ту свадьбу твоих родителей… — всхлипывала, заходясь слезами и колотя Диму ладонями по груди. — Жестокость твою. Ненавижу…

— Ненавидь. — ловя губами мои губы, соглашался Дима. — Только не отталкивай меня больше. Сдохну без тебя, Оль. Как дикий зверь сдохну. Будь со мной, я всё для тебя сделаю, для девочек наших. Я мир переверну, чёрта из-под земли достану. Только не отталкивай, Олюшка.

Я обхватила мужа за торс, уткнулась лицом в его футболку на груди и разрыдалась в голос.