Тридцать третья глава

Герои Джерома К. Джерома первым пунктом своих посещений видели кладбища. Не только с точки зрения Memento mori, но и как культурные объекты, способные рассказать о городе иногда больше, чем жители.

Ну и чем мы хуже? Решила я, и на следующий день, подхватив детей, направилась на лютеранское Смоленское кладбище. Одно из главных мест в Петербурге с этого ракурса. Буквально музей под открытым небом, где многие могилы — настоящие экспонаты. Застывшая история страны.

Место это прекрасно даже в непогоду. Обилие растительности позволяет укрыться от дождя, а воздухом, наполненным свежестью листьев и крон, дышится легко и свободно.

Облачившись в дождевики и, вооружившись зонтами, мы бродили среди деревьев. То и дело, останавливаясь у старинных могил.

Я негромко рассказывала детям о тех, кто нашел здесь свой покой.

Наткнулись, например, на каменный крест Нессельроде. Канцлера Российской империи, к которому в народе прилепилось прозвище «Кисель-вроде», после публикации Лесковым своей повести. Карл Васильевич, дольше всех прослуживший на своём посту, включая период Союза, был ретроград, душитель свобод и, как не странно — кулинар. Как и его тесть — Дмитрий Александрович Гурьев.

- Помнишь гурьевскую манную кашу, которую ты, иногда ешь с удовольствием? – улыбнувшись, спросила я Ульку, завершая короткую справку о человеке, буквально породившем «Священный союз» и определяющем политику Империи почти полвека.

Мы прошли ещё совсем немного и, укрывшись под кроной другого исполина, я остановилась у еще одного надгробия — министра финансов Канкрина, который провёл денежную реформу, привязав рубль к серебру и выправив финансовую систему империи, доведённую любителем манной каши к краю краха.

Так странно и иронично, что кладбищенская земля приняла всех. Даже таких разных в своем подходе к жизни и своему делу людей.

Любимая жена Егора Францевича, Екатерина Захаровна Муравьева, женщина добрая, но не очень воздержанная на язык – родная сестра декабриста Артамона Муравьева. Он был причислен к преступникам первого разряда и приговорён к смертной казни, а после помилования и смягчения участи, сослан на вечную каторгу в Сибирь.

- Казни? – переспросил Слава.

- Он трижды вызывался убить царя. Активно принимал участие в Декабрьском мятеже, – объяснила я и закруглилась, не желая перегружать детей информацией, — В девятом классе вам расскажут о причинах и подоплёке этого восстания. А сейчас мы просто отметим – что это была трагедия для русского общества.

- Мам, такое впечатление, что они все родственники друг другу, так или иначе, — фыркнул сын.

- Так и есть. Мы посетим Михайловский замок, и я покажу картину, на которой поместилось практически всё общество того времени, – ответила сыну улыбаясь.

У меня было удивительно меланхоличное настроение сегодня. Мелкий тёплый летний дождь разбередил во мне романтика, и нежность плескалась в моём сердце, иногда брызгая на окружающих.

Мы постояли немного у надгробия Людвига Нобеля и его первой жены Вильгельмины, умершей шестыми родами. Старший брат и деловой партнёр знаменитого учредителя премии Альфреда Нобиля, Людвиг был не менее известен и талантлив. Купец первой гильдии, учёный, исследователь.

В память Людвига появилась премия для выдающихся инженеров от его фирмы, чуть раньше знаменитой Нобелевки. А позднее Международный конгресс учредил Золотую медаль за достижения в области нефтедобывающей промышленности и её отлили на Санкт-Петербургском заводе.

Я негромко рассказывала, перемещаясь в сторону выхода. И уже мельком отметив надгробия известных архитекторов Гримма, Шретера, Шауба, чьими стараниями и талантом город приобрёл свой величественный и неповторимый вид.

Знаменитая беседка из фильма «Брат» промелькнула вдали среди зарослей. Она сейчас находится на реставрации, да и моим детям это сооружение ни о чём не скажет.

Голодные и немного промокшие мы явились перед мамиными очами к середине дня, и все втроём были немедленно отправлены отогреваться в душ!

После сытного обеда разморённая Ульяшка уснула, а Славка закопался в телефон, вычитывая сведения о канцлере и о мятежных братьях – инженерах на просторах России.

А я, глядела на то, как мелкие капли на окне, притягиваясь друг к другу, вначале укрупняются, сливаясь, а затем под действием собственной тяжести срываются вниз ручейками по стеклу.

- О чём ты задумалась с таким одухотворённым лицом? – спросила мама, незаметно подойдя ко мне со спины.

Я вздрогнула и, обернувшись через плечо, сказала:

- Как так получилось, что я чувствую себя взрослее Игоря?

Мама обняла меня со спины и, положив свой подбородок на моё плечо, проговорила, чуть улыбаясь, судя по голосу:

- Ты мать. Ты родила двоих детей, и ответственность за них сделала тебя взрослее.

- Но Игорю дети тоже не чужие! – я, приподняв бровь, повернула чуть голову, чтобы видеть мамины глаза.

- Знаешь, мне кажется, что всё дело в настоящей боли. Женщина при родах находится близко к грани между жизнью и смертью. И настоящая, невыносимая, живая боль делает это восприятие ещё ярче. А пережив такое, столкнувшись с истиной нашего бытия, невозможно, наверное, остаться прежней, – задумчиво проговорила мама и замолчала.

Капли дождя все также стекали ручейками по стеклу. Светло-серое, сизое небо над городом казалось из-за этого будто выложено мозаикой.

- Мужчина же… — вновь заговорила мама, — ему сложнее в этом смысле. Пока он не испытает истиной душевной травмы, он всё ещё мальчик. Иногда до самой старости не желая и не умея нести ответственность за своих близких.