Тридцать шестая глава

Улька, подпрыгивая и делая умильные глазки, весьма сумбурно сказала мне, что она на минуточку, и рванула навстречу к своему рыцарю. И мы с сыном потянулись следом за ней.

- Вы были в тюрьме? – услышала я, как тараторит моя принцесса, подойдя ближе, — скажи классно! Как комната страха, да же? И стены – во! – дочь взмахнула руками, пытаясь показать поразившую её ширину, и без перехода спросила, — А куда вы сейчас? А можно мы с вами?

- Мам! – всё-таки вспомнила она обо мне и, развернувшись так резко, что задела взметнувшимися косичками мальчишку, заканючила, — ну, пожа-а-алуйста! Давай пойдём вместе с ними?

- Ульяна! – начала я строгим голосом, но наша звезда, впечатлившись моим тоном и понимая, что последует дальше, быстро сориентировалась и перебила меня:

- Миш, вы сейчас куда направляетесь?

Мальчишка, судя по всему, не привыкший к такому напору, немного тушуясь, ответил:

- Смотреть Петербург восемнадцатого века.

И замолчал, не зная, как продолжить.

- Экспозиция называется «История Санкт-Петербурга. Век XVIII» – глубоким баритоном, чуть улыбаясь, пришёл ему на помощь отец, продолжая, — мы с Михаилом приглашаем вас присоединиться к нам во время просмотра.

- Папа обещал показать настоящие ключи от нашего города! – с восторгом сообщил нам его сын и добавил, немного смутившись всеобщего внимания, — они в специальном ларце лежат, как сокровище.

Я глянула на Славу, перевела взгляд на шкодные глаза дочери, искрящиеся предвкушением приключения, и, наконец-то посмотрела в лицо мужчине.

Высокий. Худощавый, но не тощий. Весь из углов. Чернявый. А глаза светлые. Голубые. Тёплый и мягкий, немного ироничный взгляд. Красиво очерченные, чуть более пухлые, чем нужно губы дрогнули, обозначая улыбку чуть более явно.

- Алексей Алексеевич Гринберг, — представился мужчина, немного склонив голову, и коротко указал рукой в сторону, — прошу вас.

Мне не оставалось ничего иного, как представиться самой и познакомить детей.

Я выставку запомнила плохо. Выборочно. Много интересных гравюр и предметов быта. Видно, как менялся облик города, как постепенно раскрывался он в своём великолепии.

Ульянка пришла в восторг от макета настоящего платья середины того века, с фижмами, панье и корсетом. Моя маленькая модница немедленно приняла твёрдое решение примерить подобную конструкцию, и я ловко перенаправила её желание на руководителя театральной студией.

В целом, несмотря на скованность и неловкость с моей стороны всё прошло мило. Дети были счастливы. Алексей оказался знатоком парусного флота, и, выходя на улицу, он бодро переговаривался со Славкой, рекомендуя ему какие-то книги.

Я слушала вполуха.

Меня смущала собственная реакция на Алексея.

Он волновал меня. И я, словно юная гимназистка, терялась в его присутствии. Слова застревали в горле, и руки сами по себе то и дело принимались теребить все, что подвернётся: то ремешок сумочки, то зачем-то выловленный в недрах этой сумки платок.

Кровь шумела в ушах, и мой взгляд сползал постоянно на нашего спутника.

Кто он? Чем занимается в жизни? Женат ли? Где мама мальчика, и почему у вполне состоятельного мужчины есть время на экскурсии со своим ребёнком в середине недели? Хотя, если посмотреть на часы, Алексей вполне мог и после работы показать ребёнку золотой ключ от города.

Внезапно я вспомнила, что давно не была у парикмахера, что забыла о существовании косметолога, да и руки мои, не говоря уже о ногах, неплохо было бы доверить профессионалу. Поймала себя на том, что ловлю отражение в стёклах, чтобы поправить выбившиеся из простой косы пряди.

А когда Алексей прикоснулся ко мне, помогая преодолеть высокий порог, я задрожала и резче, чем нужно было, разорвала наш контакт. Чтобы мужчина не понял, не уловил, как разбежались по спине от его невинного прикосновения мои мурашки.

Пока дети рассматривали экспонаты выставки, я, немного приотстав, не могла оторвать взгляд от Алексея.

Меня завораживало в нём всё.

Его сухие и жилистые руки, открытые по локоть закатанными рукавами сорочки, то, как касается косточки на запястье ремешок недешёвых часов. Его немного острые на верхушке уши и живые, всегда тёплые глаза.

Как он двигается, как говорит, ненавязчиво, но, безупречно верно, указывая каждому ребёнку именно то, что будет интересно. Славке – гравюры А. Шхонебека, на которых русский флот торжественно ведёт за собой взятые боем шведские корабли и модели построенных в Воронеже фрегатов. Своему Мише – чугунную ладонь Петра, а моей девочке – изображения середины века с фейерверками и праздниками.

Он ненавязчиво и практически сразу определил моих детей в круг своей заботы, и это вызвало во мне целую бурю чувств. И благодарность, и обида, что в моей жизни нет такого, и зависть тоже поднимала голову, а ещё тёплым комочком в груди расцветало умиление.

Не помню, чтобы хоть кто-то из мужчин волновал меня так, как этот случайный в сущности человек!

Когда мы вновь вышли на площадь перед собором, я вдохнула полной грудью, пожалуй, с облегчением. Но и тень сожаления коснулась моего сердца, глядя на то, как мой сын слушает Алексея. С каким вниманием!

Так увлеклась своими переживаниями, что и не поняла, не разобрала, о чём мне говорит Алексей прямо сейчас.

- Извините, я отвлеклась и не услышала, — улыбнулась ожидавшему моего ответа мужчине и попросила, — повторите, пожалуйста.