ГЛАВА 2

* * * – МАРГАРИТА — Слово «никогда» всё ещё висело в воздухе, раскалённым, ядовитым осколком. Оно вонзилось мне в грудь, перекрыло кислород, выжгло все остальные чувства, оставив только одно – первобытную, слепую ярость. Это была не просто злость. Это было физическое ощущение, будто внутри меня взорвалась звезда, и теперь волна раскалённой плазмы искала выход. Мой взгляд, остекленевший от боли, метнулся по сторонам. И я увидела её. На полке у камина стояла ваза из муранского стекла. Небесно-голубая, с причудливыми золотыми нитями, будто сотканная из воздуха и заката. Арсений подарил её мне на десятую годовщину. «Как твои глаза в тот день, когда мы встретились», – сказал он тогда. Я хранила эту вазу как зеницу ока. Теперь это был просто предмет. Символ лжи. Символ пятнадцати лет, которые оказались пеной. Я не думала, не соображала. Рука сама потянулась и схватила вазу. Она была холодной и невероятно тяжёлой. – Рита… – его голос прозвучал предупреждающе, он увидел моё лицо и сделал шаг назад. Но было поздно. Я с силой, на которую не знала, что способна, запустила в него этот осколок нашего прошлого. Полетела не ваза. Полетели все его клятвы, все его лживые «люблю», все наши ночи и утра. Полетели его поцелуи и его предательство. Время замедлилось. Я увидела, как его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он не успел даже руку поднять. Глухой, кошмарный удар точно ему в башку. Прямиком в лоб. А потом ваза рухнула на пол и разлетелась на тысячи осколков. Арсений пошатнулся, глаза закатились, и он рухнул на колени, схватившись за голову. Под его коленями захрустело стекло. Он застонал. Из-под его пальцев, медленно, словно нехотя, потекла алая, густая кровь. Звезда внутри меня погасла. Ярость сменилась ледяным, пронзительным ужасом. – Боже мой! Арсений! Я бросилась к нему, но он отшатнулся, рыча от боли. Я, рыдая, кинулась к шкафчику с аптечкой, вывалила всё содержимое на пол, схватила упаковку стерильных бинтов и протянула ему. – Держи! Прости, я не хотела! – всхлипывала я, пытаясь подойти, чтобы помочь. Он взял бинты, поднялся, схватил со стола полотенце и прижал его к ране. Поднял на меня взгляд. И в этом взгляде не было ничего от того мужчины, который любил меня. Там была только ненависть и отвращение. – Психованная дура! – прошипел он, его голос хрипел от ярости и боли. – Тебе лечиться надо! Ты могла меня убить! Эти слова добили меня окончательно. Он не видел моей боли. Он видел только свою разбитую голову. И называл меня психованной? После всего, что сам сделал?! Ужас отступил, и ярость вернулась с удвоенной силы. Во мне что-то порвалось. – А ты, муд…к! Да пошёл ты в задницу! – закричала я так, что, казалось, задрожали стекла. Слёзы потекли по моему лицу ручьями, но я уже не пыталась их сдержать. – И чтоб твоя молодуха тебе рога наставила такие, что твоя тупая башка от тяжести к земле клонилась! Чтоб ты носил их, как коронацию, подлый предатель! Арс, шатаясь, и, прижимая окровавленное полотенце ко лбу, не глядя на меня, побрёл в сторону ванной. Дверь захлопнулась. Я слышала, как течёт вода, его сдавленные стоны. Но осталась стоять посреди кухни, вся дрожа, и в окружении осколков нашей жизни. Через несколько минут он вышел. Он взглянул на меня. Я смотрела на него, сложив руки на груди, точно Наполеон. Голова Арса была туго перебинтована, на бинтах уже проступало алое пятно. Он больше ничего не сказал. Развернулся и прошёл в прихожую, натянул пальто, взял ключи от машины. – Я приеду за своими вещами, когда тебя не будет дома, – бросил он в пространство. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Тихий и финальный. Воцарилась гробовая тишина. И в этой тишине снова начала подниматься буря. Неконтролируемая буря. Мне нужно было бить, крушить, уничтожать. Я вошла в столовую. Мой взгляд упал на сервиз с нежными и уродскими незабудками. Мы пили из него чай по воскресеньям. Мы угощали гостей. Он был частью нашей красивой, нарисованной жизни. С диким криком, в котором была вся моя боль и унижение, я схватила первый попавшийся предмет – чашку с блюдцем. – ЛЖЕ-Е-ЕЦ! Я швырнула посуду об стену. Яркий звон наполнил комнату. Это был самый прекрасный и самый ужасный звук в моей жизни. Я схватила следующий предмет сервиза. Потом ещё один. Я била его память, его лицо, его «люблю», его «прости». Я била о стену свою глупость, веру, свои пятнадцать лет с ним! Когда на полу осталась лишь груда изящного, расписного хлама, я опустилась на колени посреди осколков, вся в слезах и ярости. Из горла вырвался хриплый, надрывный крик, в котором не было ни единого живого места: – УРО-О-ОД! У меня не осталось сил… Он ушёл. Теперь не будет стука его чашки о блюдце по утрам. Не будет бархатного голоса, напевающего что-то под нос в душе. Поднялась на дрожащие ноги… я стояла посреди гостиной, вся дрожа, как осиновый лист. Адреналин, что заставлял меня метать вазы и крушить сервиз, ушёл, испарился. И оставил после себя только… пустоту. Такую огромную, такую чёрную, что, казалось, она вот-вот поглотит меня целиком. Я медленно, как лунатик, подошла, прислонилась спиной к стене и сползла по ней на пол, обхватив колени. Паркет был холодным. Я прижалась лбом к коленям, пытаясь унять дрожь. Но её сменяли судороги – тихие, беззвучные рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Пятнадцать лет я засыпала и просыпалась с этим человеком. Его запах был моим запахом. Его смех моей радостью. Его руки… Боже, его руки, которые только вчера исследовали моё тело с такой нежностью, будто впервые… Эти же руки наверное, сегодня будут обнимать… её. Эту суку. И тут мой мозг, мой проклятый, безжалостный мозг, начал рисовать картины. Яростные, живые, невыносимые. Я как наяву увидела её. Молодую. Гладкая кожа без единой морщинки у глаз. Глупые, наглые глаза, сияющие торжеством. Вот она смеётся его шуткам, запрокидывая голову. Арсений смотрит на неё с тем обожанием, с каким когда-то смотрел на меня. Он гладит её по волосам. Целует её губы. Шепчет ей на ухо те самые слова, что шептал мне вчера: «Ты единственная моя… Мое счастье…» А потом… потом картина сменилась. Тёмная спальня. Их переплетённые тела. Его сильные руки на её упругой коже. Его губы… на её теле. Его низкий стон, когда он входит в неё. В ту, что может дать ему то, о чём он мечтает. «…Плодовитая…» Слово прозвучало в голове, как удар хлыста. Она может дать ему ребёнка. Ту самую крошечную ладошку, что будет сжимать его палец. Ту самую улыбку, ради которой, как он сказал, стоит жить. А я – нет. Я – бесплодная пустыня. Бесполезная, отработанная почва, в которой ничего не выросло. И не вырастет. Мне уже тридцать восемь лет… Можно сказать, моё время ушло. От этой мысли что-то разорвалось у меня в груди. Я закричала. Это был нее крик ярости, каким я орала на него. Это был долгий, немой, животный вопль абсолютной, безысходной боли. Он рвался из самого горла, выжигая его, не принося облегчения. Меня начало трясти. Я билась головой то о колени, то о стену, пытаясь вышибить из себя эти образы, стыд, эту унизительную боль. Муж не просто ушёл. Он взял и растоптал наше прошлое. Он обесценил каждую нашу улыбку, каждую ссору, каждую ночь. Он превратил нашу любовь в фарс, в глупую сказку для наивной дуры, которой я и была. – Арс, ты же мне сердце разбил… – прошептала я в тишину, и голос сорвался в истеричный шёпот. – Ты вырвал его из груди и растоптал! Арс, как ты мог? Как ты мог посмотреть мне в глаза вчера и… так поступить сегодня? Я представила, как он сегодня, с перебинтованной головой, расскажет ей о своей «сумасшедшей» почти уже бывшей жене. И она, эта тварь, кивнёт и захлопает своими глупыми глазками и пожалеет его. Моего сильного, моего могучего Арсения. И ненависть поднялась во мне новой волной, горькой и едкой. Но она была бесполезна. Потому что под ней, глубже, расцветала боль. Душевная рана, зияющая и кровавая. Он не представлял, что натворил. Он думал, что уходит к другой женщине. А на самом деле он убил меня. Ту, что верила в него. Ту, что любила его больше жизни. И теперь по нашему, нет, по моему дому, будет бродить лишь мой призрак, истекающий кровью и оглашающий тишину беззвучными криками.