ЭПИЛОГ

* * * – МАРГАРИТА — Я поставила яблочный пирог в духовку. Скоро тёплый, сладкий аромат наполнит кухню. Подойдя к окну, я облокотилась о подоконник и замерла, заворожённая картиной. За окном бушевала странная, мартовская зима. Снег падал крупными, неторопливыми хлопьями, превращая наш сад в белую сказку. И в центре этой сказки резвились двое. Антон, такой огромный и сильный в своём синем пуховике, ловко уворачивался от снежков, которые в него швыряла маленькая, закутанная в розовый комбинезон фигурка. Сашенька. Мой мужчина лепил невиданного, весеннего снеговика с веткой вместо носа, а она, хохоча беззвучно, трясясь всем телом от смеха, пыталась прилепить ему глаза-шишки. Я улыбнулась, и ладонь сама легла на округлившийся животик. Под пальцами слабо, но отчётливо толкнулись сразу в двух местах. Два ритма. Два сердца. Антон, как выяснилось, не просто попал в цель с первого раза. Он умудрился наградить меня двойным счастьем. Двойней. Когда тест на отцовство расставил все точки над i, я плакала. Не от горя, а от облегчения, такого всепоглощающего, что я едва могла стоять. Это были его дети. Наши дети. И в тот день, когда он вернулся с Севера усталый, но целый, и я, не выдержав, выпалила всё сквозь слёзы – и про беременность, и про мучительный страх, – он не отшатнулся. Он не замер в неловкости. А потом просто взял моё лицо в свои тёплые, немного шершавые ладони, посмотрел в глаза и сказал: – Сначала ты. Потом мы разберёмся со всем остальным. Главное – это ты и малыш, Рита. В тот момент я поняла окончательно и бесповоротно: вот он. Мой человек. А потом началось самое волнительное – знакомство с Сашей. Мы подготовились. Я выучила на языке жестов несколько фраз до автоматизма. В тот день она была вместе с отцом бабушкой, встретила меня серьёзная, с большими, настороженными глазами. Я стояла в дверях, а она пряталась за спиной отца, и внимательно меня изучала. Я медленно опустилась на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и подняла руки. Пальцы дрожали. «Привет. Меня зовут Рита. Я рада с тобой познакомиться», – показала я, стараясь, чтобы жесты были плавными и чёткими. Она не ответила сразу. Она смотрела то на мои руки, то на моё лицо, читая его. Потом её собственные маленькие ручки пришли в движение. «Папа говорил про тебя. Ты очень красивая. И у тебя смешная прическа». Я фыркнула от смеха и облегчения. В тот день я действительно сделала какие-то особенно кудрявые локоны. Антон, стоявший рядом, перевёл мне её «смешную» как «очень красивую, волнистую». «Спасибо. Твои рисунки – очень красивые», – ответила я, вспомнив её творчество в загородном доме. И тогда она улыбнулась. Не просто растянула губы. А именно улыбнулась – широко, по-детски беспечно, с ямочками на щеках. И сделала жест, который Антон потом объяснил: «Можно посмотреть твои серьги?» С тех пор прошли месяцы. Месяцы, наполненные совместными чаепитиями с её рисунками, моими попытками научиться лепить из пластилина хоть что-то похожее на животное, её терпеливыми поправками моих жестов. Мы стали проводить вместе каждые выходные, а потом и будни после школы. Её комната уже в нашем общем доме была цвета морской волны – она сама выбрала обои. «Как папины глаза», – объяснила она. Я наблюдала, как они сейчас играют, и чувствовала, как сердце переполняется счастьем. Это было не просто счастье. Это была та самая, настоящая жизнь. Полная, шумная, иногда утомительная (два пузожителя напоминали о себе постоянно), но невероятно яркая. Я больше не «бесплодная ветка». Я – Ритуня (так звала меня Саша своим жестом). Я та, чей живот целует на ночь восьмилетняя девочка, шепчущая губами «спокойной ночи, братикам». Я та женщина, на кого этот сильный, надёжный мужчина смотрит так, будто я его величайшее сокровище. Духовка пропищала. Пирог готов. Я помахала рукой в окно. Антон подхватил Сашу на руки, та замахала мне в ответ, и они оба, смеясь, побежали к дому – замёрзшие, счастливые, мои. Я повернулась к кухне, к теплу, к запаху яблок и корицы. Моя семья возвращалась домой с прогулки. И это было самое прекрасное чувство на свете. * * * Прошёл год. Точнее, год, два месяца и… ещё четырнадцать дней. Но кто считает, когда жизнь похожа на яркий, немного безумный, но бесконечно любимый калейдоскоп? Я сидела в кресле нашего – нашего! – дома в лесу. Тот самый дом, куда я когда-то приехала с трясущимися коленками и сердцем, полным надежды. Теперь он пахнет по-другому. Он пахнет молочной смесью, детским смехом и печеньем, которое мы с Сашенькой печём по субботам. Передо мной, на огромном пледе, разворачивается главное шоу. Антон, мой муж и бог с золотыми руками, ползает на четвереньках, изображая «сердитого медведя». За ним с восторженным смехом ползёт, пуская слюни, карапуз в синем комбинезоне – наш Иван. Рядом, пытаясь ухватить медведя за штанину, решительно ковыляет его братик, Мишаня в зелёном костюмчике. У него уже получается делать несколько шагов, и выражение личика такое целеустремленное, будто он собирается покорять Эверест, а не папину ногу. Я смотрю на них и чувствую, как где-то глубоко внутри, там, где когда-то была дыра от боли и предательства, теперь живёт что-то тёплое, прочное и невероятно живое. Это счастье. Не то громкое, оглушительное, что бывает в кино. А тихое, ежедневное, состоящее из миллионов мелочей: из того, как Антон приносит мне утром чашку кофе, ещё сонный, но уже улыбающийся. Из того, как Саша, сейчас сидящая за столом и сосредоточенно выводящая в прописи буквы, вдруг поворачивается и показывает мне: «Люблю». Из этих двух карапузов, которые орут на всю округу, когда хотят есть, и безмятежно засыпают, уткнувшись носами в его мощную шею. Арсений… Кажется, он уехал. Иногда, очень редко, я ловлю себя на мысли о нём. Без злости. Почти без эмоций. Как о персонаже из старой, неудачной книги, которую я дочитала, закрыла и убрала на дальнюю полку. Он был моей ошибкой. Но без этой ошибки я, наверное, никогда не нашла бы в себе смелости на такое счастье. Странно, но я даже благодарна ему в каком-то извращённом смысле. Он ушёл, чтобы освободить место. И место это занял Настоящий Мужчина. Тот, который не испугался ни моей ярости, ни моих слёз. Который смотрит на меня так, что я таю. А я смотрю на него и понимаю – он мой. Я обрела не только новую любовь, но и эту безумную, шумную, пахнущую пирогами и подгузниками жизнь. Тётя Оля, любимая моими сыновьями и Сашенькой, отправилась в путешествие с названием «Любовь» с коллегой Антона. Макар, нейрохирург, однажды был у нас в гостях… Была и Оля в гостях. И моей подружке срочно понадобилась подробнейшая консультация именно нейрохирурга… Я улыбнулась, вспомнив, как она взяла обалдевшего мужчину в крутой оборот, и у них, похоже, всё движется в верном направлении. Миша, не догнав медведя, плюхается на мягкую попу и смотрит на меня, надув губы. Ваня, видя это, тут же садится рядом и тычет в него пальцем, издавая победный клич «гы-гы!». Антон подползает к ним, обнимает обоих и смотрит на меня. В его глазах лёгкая усталость (ночи-то у нас пока бессонные), лёгкое безумие и столько любви, что у меня перехватывает дыхание. – Мама, – говорит мой муж, и это слово, сказанное им, до сих пор заставляет меня внутренне плакать от восторга. – Кажется, нам всем требуется подкрепление в виде твоих поцелуев. Я улыбаюсь, с трудом поднимаюсь с кресла (двойняшки – это ещё и десять лишних кило, которые пока никуда не делись, но я стараюсь) и иду к ним. К своему медведю, своим маленьким разбойникам. Падаю на колени рядом, и нас накрывает волна смеха, лепета и цепких маленьких ручонок. В нашу кучу малу прибегает и Саша, малышня сразу берёт её в оборот. Антон разваливается и вытягивается на полу во весь свой немаленький рост, и я с детьми, забираемся на него, весело хохоча и агукая. Моё безумное, прекрасное счастье. И я ни за что его не отдам.