Глава 4

О последнем занятии Белинда решительно предпочла не вспоминать – не прокручивать внутри неудачные диалоги, не упрекать себя за несдержанность и проявленный вдруг норов, не предсказывать, на что и как в дальнейшем это можно повлиять. Отгородилась от самой себя будто куполом – пусть снаружи хоть дождь, хоть снег, хоть камни – ей тихо внутри.

Тренировки отвлекаться помогали хорошо, а вот по возвращении в профессорскую усадьбу вновь наваливалась нудная, как зубная боль, тревога, и тогда Лин переодевалась в униформу горничной и принималась взаправду убираться. Чистила книжные полки и статуэтки от пыли, поливала цветы, пылесосила паласы – постоянно что-нибудь терла, полировала, шоркала – где-нибудь да возила тряпкой.

Ивар косился на нее с любопытством, но комментарии держал при себе. Лишь однажды хмыкнул:

– Слышь, тебе же за это не платят?

Он отправился на кухню, в который раз не дождавшись ответа.

И, как в зеркале, на его лице она увидела собственное выражение лица – тогда, в прошлом, когда она спрашивала, а ей молчали в ответ – недоуменное, чуть раздраженное, с печатью на лбу – «ну и ладно, мне пофиг…»

Хорошо отвлекала еще и настроенная Джоном на новый лад сфера – Белинда постоянно ловила вокруг себя светящиеся точки. Протирала корешки толстых и умных книг, а сама силилась почувствовать, в каком направлении плывет новая? Чаще всего не чувствовала – выбрасывала руку левее, правее, а то и вовсе в противоположном направлении.

И за прошедшие три дня точно она поймала лишь четыре. Из примерно двухсот.

«Мастер Мастеров скажет…»

И тут же обрубала себя – «что скажет, то и скажет». И погружала разум в вакуум. Продолжала удивлять Ивара, когда, например, пылесося, вдруг замирала, вскидывала к потолку руку, сжимала кулак, а после разжимала и разглядывала, словно пойманную муху, невидимое содержимое.

Только мух вокруг не было. И на строгом лице солдафона сменяли друг друга выражения: «Дура? Что ты ловишь? Может, рехнутая? Сказаться профессору? Хотя, может, я чего не понимаю?»

Лин, начищая до блеска чужой дом, продолжала «что-то ловить».

Ивар профессору не жаловался, молчал.

Роштайн по возвращении из института Белинду никогда не напрягал. Не навязывал свою компанию, не приставал с беседами, никогда и ни на что не жаловался. Лишь спрашивал: «Вас покормили?» Она кивала и всегда возвращала ему встречный вопрос: «Как сегодня?»

– Не звонили.

Раньше ему почти каждый день поступали звонки с угрозами, но в последнее время звонки стихли. Прошла неделя – и ни одного.

– Может, все наладилось? – вопрошал Иан не то ее, не то себя с надеждой.

«Может быть», – могла бы кивнуть Белинда, но предпочитала молчать. Ни к чему усиливать бессмысленную и преждевременную радость. Вот когда врага поймают…

На телефонной станции, как сказал Роштайн, его линию теперь в целях безопасности постоянно прослушивают – за плату, разумеется – «авось, поэтому негодяй и притаился…»

Как-то ее любопытство пересилило.

– Иан, а Вы могли бы показать мне ту коллекцию?

– Какую, душа моя?

Она легко прощала ему безобидную фамильярность в виде подобных, слишком интимных фраз – понимала, Роштайн не со зла.

– Ту самую…

– Из-за которой Вы здесь?

– Да.

– Конечно, мог бы. Я почему-то даже рад, что Вы спросили…

И он принес сверху из кабинета толстенный альбом с картонными страницами.

– Ее называют «Пророческая». Знаете, почему?

Белинда, временно позабыв и о тревогах, и о нужде ловить светящиеся точки, с жадным любопытством и некоторым разочарованием рассматривала совершенно обычные на вид почтовые марки. Блеклые, неяркие, совсем не такие, как ей представлялось.

– Скучные на вид, да?

– Да, – не стала врать. Коллекция, за которую по ее мнению, стоило бы пытаться перегрызть другому шею, должна была выглядеть, как набор искуснейших и филигранных кусочков гениального арта. Как чей-то очевидный неподражаемый талант, а не… вот это.

С восьми белых вертикальных прямоугольников, выполненных из довольно тонкой и почти прозрачной бумаги, на нее смотрели символы-рисунки, которые она не могла ни прочесть, ни интерпретировать – треугольник с расходящимися в стороны линиями – лучами солнца. Многократные, спрятанные одна в другой окружности, тыльная сторона ладони, а посредине глаз…

– А почему «Пророческая»?

– Потому что многие считают, что эти символы скрывают в себе истинное Знание – уж не знаю, что это такое. Некий великий смысл, который мог бы подсказать людям, куда и как следует двигаться дальше.

– Да это просто… каракули…

– Шизофреника?

– Возможно.

– Да, возможно, я тоже так считаю. Но тот, кто желает заполучить марки, верит в обратное.

Белинда потерла лоб.

«Люди – дураки. В поисках смысла готовы обратиться ко всему, кроме самих себя…»

Роштайн, сидящий рядом, пах одеколоном и на альбом смотрел с любовью.

– Иан, а как эти марки попали к Вам?

Он рассмеялся так светло и задорно, что ей вдруг захотелось, чтобы ее будущий избранник – моложе и, может быть, красивее – умел так смеяться.

– Вы не поверите! Но их выбросила на помойку одна женщина. От нее, как я понял, ушел муж – то ли изменил, то ли совершил досрочный Переход – в общем, исчез без вещей.

– Наверное, он тоже не понимал, чем владел.

– Да, скорее всего. А она так обиделась, что побросала его скарб в мешок и вывернула его у меня на глазах в мусорный бак. Точнее, даже не донесла, и содержимое рассылалось.

– А марки. Разлетелись?

– Нет, они оказались вставлены в линеары маленького альбома. Крохотного.

– Который Вы…

– Подобрал, да, – и Роштайн наивно и широко улыбнулся. – Так что я тоже, душа моя, помоечник.

И в треск прогорающих в камине поленьев вновь вплелся смех.

Почти до самого сна профессор читал, сидя на диване; Белинда за его спиной привычно ловила «мух», и за сорок минут непрерывной практики на ее счету прибавилось «плюс две». Задача «ощути точки интуицией» казалась ей, чем дальше, тем сложнее. Как почувствовать то, чего ты не видишь и не слышишь? Каким местом? «Мухи», которых она поймала – совпадения, так она себе говорила, потому как ни мысленно, ни воображением, ни «спиной» ей до сих пор не удавалось понять, когда возникнет и в каком направлении поплывет очередной сгусток энергии.

«Точно совпадения, всяко». Потому что, когда ты вслепую пытаешься что-то ухватить, ты все равно один раз из ста на это случайно наткнешься. Статистика…

Когда профессор неожиданно посмотрел на нее, Лин в очередной раз сидела с глупым видом, воздев руку к потолку.

– Чего Вы ютитесь в углу, как не родная, душа моя? Я тут подумал, может, выпьем чаю? С печеньем?

Белинда почему-то не отказалась.

Ивар неуклюже прислуживал за столом: принес сервиз, расставил чашки, вскрыл для них жестяную банку с печеньем – выложил сахарные крендельки на тарелочку.

– Белинда, а, правда, что Вы обучались в монастыре? Простите, я накануне зашел в Вашу комнату – хотел пригласить Вас на ужин, а Вы, оказывается, были у меня за спиной… Так вот, я успел увидеть тот свиток, который скатился с Вашей тумбы. Я его поднял.

Она не стала ни лгать, ни увиливать от ответа. Действительно, свиток из Тин-До она зачем-то носила с собой всегда – иногда осторожно раскатывала его пальцами, перечитывала написанное, любовалась искусным орнаментом рамки.

– Правда.

Уши солдафона, не успевшего еще уйти на кухню, повернулись в ее сторону, как локаторы.

– Прямо в настоящем монастыре?

Роштайн от того, что видел в своем воображении, очевидно, приходил в восторг.

– Да, в настоящем.

– И тренировались, как монахи? То есть бегали, прыгали, подтягивались?

Она мягко улыбнулась наивному и восторженному профессору.

– Да. Мы вставали еще до рассвета, выдвигались на пробежку, переплывали ледяное озера, оббегали вокруг очень длинную стену…

– И зимой? В озеро?

– И зимой.

– Голые?!

– Нет, в одежде.

– А как же… она потом сохла?

– На нас. Во время бега.

– А обувь?

– Мы бегали без обуви. Босые.

Солдафон не удержался, на секунду выпучил на Лин круглые глаза. Звякнула в его руках неосторожно поставленная на блюдце тонкая фарфоровая чашка.

– Скажите, а далеко он отсюда – Ваш монастырь? Вы как туда попали? И долго ли там пробыли? Много я задаю вопросов – опять впал в бестактность, да?

– Все в порядке.

– Вы можете ответить только на тот, на который хотите. Если хотите.

Она не ошиблась – ей было тепло здесь, в этом доме. Да, здесь не было друзей и не было тех, кто ее любил, но усадьба своими стенами грела тех, кто находился внутри. А Лин старалась ежедневно обновлять уборкой энергию.

– Я провела там достаточно времени для того, чтобы узнать все то, что знаю сейчас.

– Загадошный ответ!

Он весело смотрел на нее, как смотрел бы, наверное, на мастера Шицу – как на диковинную и чудную статую, которую здорово пощупать на память.

– А что для Вас был самым сложным? Учиться бою? Соблюдать режим? Жить в непривычном укладе? Может, учить чужой язык? Или они говорили на «нашем»?

– Нет, – Белинда мягко усмехнулась, – они говорили на «своем». И учить его было действительно сложно.

Она задумалась – что ей было сложнее всего? Преодолевать себя? Каждую минуту, каждый час, каждый день…

– Значит, это было самым сложным? Язык?

Крендельки оказались хрупкими, невесомыми и вкусными – она откусила от второго.

– Самым сложным для меня было не это…

Роштайн от нетерпения и любопытства подался вперед.

– Самым сложным для меня был лес, который однажды нужно было пройти.

– Лес, в котором обитали дикие звери? Знаете, а ведь на Четырнадцатом очень мало территорий, где водятся…

Она бесцеремонно перебила Иана – покачала головой.

– В нем не было диких зверей, но в нем было другое. Все то, что мы не хотим принимать в этом мире, и то, что нам очень требуется принять.

– И что же это?

Лин подняла на профессора глубокие и чуть печальные глаза и поняла – не ответит. Не потому что не хочет, а потому что не сможет объяснить. Потому что вот такого ответа, который запросто можно было бы облечь в слова, попросту не существует.

* * *

Тогда.

(Secret Garden – Celebration)

Сначала – еще тогда, когда одевалась в келье, и после, когда толкала высокие створки дверей, ведущие из монастыря наружу, – Белинда думала, что идет танцевать свой ежедневный танец для того, чтобы попросить у мира силы. Силы для того, чтобы грядущий поход прошел удачно, чтобы достойно выдержать испытание, чтобы не рухнуть лицом в грязь.

Но, придя на луг, обнятый закатным светом, вдруг поняла – не за тем. Не для молитвы, не для «попрошайничества» – ведь сил человеку дано ровно столько, сколько требуется для всех испытаний. Уже. Дано.

И потому танцевать она будет для другого – чтобы восславить данный ей жизнью момент, называемый «сейчас». Ведь еще до похода у нее есть этот самый луг и трава под ногами, есть чарующая мягкость вечернего бытия, есть безмятежный покой гор вокруг и благословенная тишина природы.

Да, она приняла решение – идет сегодня. И будь что будет.

Лин поклонилась до самой земли, скинула обувь, отставила ее в сторону и предалась движению. Раскинула руки в стороны и задвигалась, повинуясь единственному в мире ритму – ритму собственного сердца. Сделалась проницаемой, впустила в душу ветер, на мгновенье примерила на себя его крылья: «Спасибо, воздух, за легкость и невесомость, спасибо за тебя». Покружилась, впитала в себя энергию воды, и нутро трепетно задрожало – Белинда ощутила себя текучей, гибкой, способной обойти все в мире препятствия: «Спасибо тебе, вода, за тебя. За твою ласковую силу». А дальше земля – устойчивость, стабильность, мощь. «Когда твоя энергия во мне, я несокрушима и несгибаема, спасибо». Небу спасибо за знания, миру за любовь, энергии за величие и разнообразие.

Лин кружилась, чередовала состояния, как прекраснейшие платья, наслаждалась каждым. А, когда случайно, не прерывая танца, приоткрыла глаза, вдруг увидела, что справа от нее танцует Мастер Саин – танцует близко, всего в пяти шагах. И тело его повторяет те же движения, что и у нее – чудно, диковинно, невыразимо приятно. Она и почти незнакомый ей старик неожиданно стали командой, тандемом – двумя людьми, славящими мир за дары.

Выпустив из головы вопрос «почему он здесь?», она продолжила четкий ритм движений – есть бытие, есть настоящий момент и вся жизнь в нем.

Открыв глаза еще раз, заметила слева от себя еще одного человека, которого очень давно не видела вне кельи – Мастера Шицу. И он, прикрыв веки, танцевал тоже. Двигался, вопреки старости, легко, свободно, грациозно.

И навалилась вдруг радость – Мастера будто пришли поддержать ее. Сообщить, что она не одна, что она все делает верно, что у нее получится.

Такого бурного и в то же время тихого восторга Белинда не испытывала давно – с последнего дождя, со времен Большой Молитвы в золотом зале. Но там было «для всех».

А здесь «для нее».

И сделалось ей вновь кристально ясно, каково это – быть не одному; в груди безудержно ширилось и росло чувство единения – Лин казалось, что еще чуть-чуть, и она воспарит – оттолкнется босыми ступнями от земли и взлетит…

* * *

– Смотри-ка – танцует опять! – крякнул Мор. – Никак к нам собирается?

Черный пиджак его окрасился от заползающего за гору солнца бордовым. Ему шло. Но Мира смотрела не на пиджак – на девчонку на лугу.

– К нам, точно.

И на лице женщины в белом розовыми лепестками расцвела улыбка. И делалась все сочнее – танец набирал силу.

– Смотри, ведь делает все верно – общается с «сейчас».

– Им бы всем почаще с ним общаться.

Мор достал из кармана пиджака пустой кисет и потряс им – внутри забились о стенки крошки табака.

– Черт, остался без сигарет.

Он почему-то всегда забывал, что не курит – не курит по-настоящему. Да, может воссоздать из воздуха самокрутку, может даже прикурить ее и выпустить к потолку дым, может посмотреть, как она тлеет в его пальцах над пепельницей. Но к настоящим сигаретам человек слева не прикасался никогда.

– Слушай, – вдруг произнес он удивленно. – А ты знаешь, что ты хуже, чем я?

– Правда?

– Правда. Ведь это любовь толкает людей на необдуманные поступки. На идиотские, я бы даже сказал, поступки. И из-за тебя она сегодня собирается побывать там, где ей не место.

– Верно, из-за меня.

– То-то же! – обрадовался мужчина в пиджаке. – Из-за меня бы она точно не сунулась в лес. А вот ты…

И он не закончил фразу. Лишь растянул тонкие губы в улыбке: «Ты точно хуже».

* * *

Еще никогда, несмотря на то, что исполняла его каждый вечер, Белинда не получала такого удовольствия от танца. Будто сама только что побывала и грозовыми облаками, и скалами у горизонта, и дикими морскими брызгами, бьющими об утес. Это по ее ладоням катилось только что небесное светило, это ее платье украшали звезды, это ее мягкими и короткими волосами стелилась вдоль земли трава.

Когда танец завершился, Мастер Саин приблизился к Лин, поклонился и аккуратно взял ее за руку. Потянул ее за запястье, будто хотел поцеловать ладонь, но вместо поцелуя лишь указал на нее пальцем.

– О! – сказал восхищенно и удовлетворенно. А после развернулся и зашагал прочь.

Белинда опустила на свою руку взгляд, и сердце тут же ухнуло вниз.

На ладони смелыми белыми линиями светилась звезда Миры.

* * *

(Ramin Djawadi – The North Remembers)

У кромки леса она стояла, как у невидимой границы, – с ухающим в груди сердцем всматривалась в пространство между стволами, откровенно боялась.

Я должна отпустить страх…

Но страх – дрожащий и холодный, как мокрый дворовый кот, – будто приклеился к ее ногам. Чем больше Белинда вглядывалась в спокойный с виду ночной лес, тем темнее от паники делалось ей в сердце.

«Дыши, дыши, – учила она саму себя, – ты его пройдешь. Манол же прошел. И Рим прошла…»

Только умом тронулась.

Пришлось вспомнить засветившуюся после танца на ладони звезду.

– Я пройду… я пройду, – как зачарованные, шептали губы.

Пройдет. Только постоит у границы, не входя, еще минуту-другую.

Кажется, там ухали птицы. И вопреки опаске, что не будет хватать света, тропка виднелась разборчиво – помогла всплывшая из-за холма луна.

Средь деревьев никто не ходил – по крайней мере, заметный.

Почему она не спросила, как они выглядят? Почему ей так страшно? Так должно быть? Или это знак о том, что ходить ей не надо?

Не позволяя себе одуматься, ухватив мелькнувшую на секунду решимость за хвост, Лин сделала шаг вперед.

И сразу же под ногой, словно сигнал для призраков, отчетливо хрустнула ветка.

Вперед она шагала на деревянных ногах, как узник на казнь. Где-то там (неизвестно на каком шаге) ей станет плохо. Где-то там ей завладеет отчаяние, где-то там навалится нечто непостижимое – то, с чем она не справится…

Ее распахнутые глаза-плошки все время выискивали что-либо, способное спровоцировать рефлексы на бег – некое движение, тени, хлопки крыльев, злой смех?

«Это хуже, чем монстры…» – некстати повторял в голове голос Тоно.

Блин, лучше бы драться, лучше бы сразу в рог… Бить она умела. Не бояться – нет.

Но лес плыл по сторонам – ночной, пустой, тихий. Подозрительно тихий. В противовес ему непозволительно громко бился боем барабана под кожей пульс.

Еще три шага – ничего. Еще десять шагов – ничего. Пятьдесят, сто, сто пятьдесят…

Страх Белинды постепенно сменялся подозрительностью, подозрительность недоумением, недоумение поверхностным облегчением – здесь никого нет! Совсем.

«Может, это просто пугалка для учеников?… Сказка? Чтобы преодолевали себя, чтобы учились идти туда, куда страшнее всего. А внутри самого страха уже не страшно – ведь так говорят…»

Ни монстры, ни тени все не появлялись – никого.

«Так я дойду до холма, – мыслила Лин, – так потихоньку, пока ничего не происходит, я дойду до Миры».

Попыталось было проглянуть сквозь тучи беспокойства хмельное веселье. Попыталось и испарилось – не выдержало нервозности.

Пока никого. Но это не значит, что так будет дальше.

Хуже всего, что она не могла измерить расстояние до южного холма. Сколько до него – три километра, четыре? Если так, то идти ей, даже если медленным шагом, час-полтора. Если тропка виляет, то два или три.

Долго. Но терпимо, если вокруг пусто.

Зачем Тоно наврал ей? Тоно врал… Они все ее тестируют, проверяют, пугают… И ни один (почти ни один) не может просто взять и объяснить что-либо. Похлопать по плечу, поддержать. Ведь человека не всегда нужно тестировать, иногда его просто необходимо оставить в покое – не унижать, не проверять на прочность, не давить на больные места.

Лин злилась.

Лес пустой – пустой лес. И зачем тогда врала ей Рим? Про то, что вернулась отсюда едва ли не сумасшедшей? Чтобы поддержать легенду?

А Мастер Мастеров?

От возникшего в голове образа человека с волевым лицом и равнодушными глазами Белинда моментально впала в тоскливое уныние – все они заодно… Даже он.

То продержись ему месяц, то по имени не называй, то смей, это не смей, «ходь туда, ходь сюда…»

Неужели ее просто нельзя полюбить? Ведь не уродина, не кромешная дура, не трусиха – сколько раз доказывала им всем, что не трусиха. Да и в этом ли достижение женщины?

Этой спокойной и тихой ночью на Белинду навалилась вдруг вся та невыпущенная наружу злость, которая, оказывается, вопреки постоянной тишине разума и медитациям, копилась внутри.

Они – сволочи.

Люди вообще все сволочи… Никому нет до ближнего дела, все обеспокоены лишь собственным алчным внутренним миром: Джордан, Кони, все ее бывшие знакомые – все чмошники! Все одинаковые: придурошные, эгоистичные, бесчувственные… Все, кого она встречала, – бесчувственные твари!

Она не заметила, когда психологически расклеилась окончательно. Тропка вилась меж стволами; Лин утирала слезы.

Сколько раз в этой жизни она открывала душу? Зачем? Сколько раз надеялась на чужое тепло – нахрена?

С нее, словно слишком долго пролежавшее на одном месте и вдруг соскользнувшее пыльное покрывало, слетело всякое напускное спокойствие. И наружу проступило другое – нечто старое, глубинное и отнюдь не растворившееся, но полусгнившее под досками того нового сверкающего дома, который Лин мысленно вокруг себя строила, находясь в Тин-До.

«Она никогда никому не была нужна…» Никогда. Никому. Ее били, унижали, ее отпихивали с дороги, как бродячую псину, об нее вытирали подошвы. В прямом смысле.

И вот она настоящая – вот! Под этими старыми досками…

Медитации-хредитации – ничего никуда не делось. Вот оно все дерьмо, и вот она правда: она – уродка и неудачница.

Лин разрыдалась, опала на колени. Впервые взвыла в голос, по-волчьи задрав лицо к луне.

Зачем она идет к Мире? Чтобы та тоже сообщила ей: «Ой, милочка, ну, подумаешь, звезда? Хотела тебе помочь немного, сделать так, чтобы тебя, дуру, приютили хотя бы монахи…»

И какая, в задницу, секретная миссия? Зачем она сама себе постоянно врет? Жалкая, несчастная, разгребающая землю в поисках ростков надежды – и сама же губящая ее корни.

Почему все это стало ясно только здесь, только в лесу?

Нет, она врет себе и верит в то, что хочет верить. Но не видит того, кем на самом является, – ничтожеством. Ничтожеством в полном смысле этого слова – апатичным, уже наполовину умершим человеком изнутри. Постоянно боящимся чего-то, так и не научившимся жить.

И ей не нужно к Мире… Ей вообще больше никуда не нужно.

Когда она заползла под ближайший куст? Когда уселась у дерева, навалилась на него спиной, поджав под себя ноги?

Кто ее ждет в чужом домике? Кто ее вообще где-то ждет?

Никто.

И, может, пора перестать себе лгать? Просто закрыть глаза, просто успокоиться, принять жизнь и себя такой, каковой она на деле является?

Белинда горько плакала, закрыв глаза, – от души жалела саму себя.

Вот все и стало понятно, вот все и открылось.

И больше не нужно никуда идти. Можно возвращаться.

Уходить. Возвращаться. Чего непонятного?

Лин по какой-то причине продолжала сидеть под деревом. Тепло, сухо, не кусают; с неба за ней наблюдал молчаливый лунный диск.

Да, она вернется. И Шицу ей ничего не скажет. Промолчит Рим, ни о чем тактично не спросит Ума, заглянет в глаза и распознает затравленное выражение Тоно: «Я же говорил: не готова».

Потихоньку Белинда успокоилась, перестала плакать, вытерла слезы ладонью и на этой же ладони, приложившись к ней щекой, уснула.

Во сне ей увиделось странное. Во сне она стояла чуть в стороне от себя и видела ту Белинду, что спала поодаль от тропки за кустом.

И в той Белинде кто-то сидел. Прямо внутри. Он влез в нее целиком, но даже не уместился весь, и часть черного клуба плавала по сторонам от ее тела. А вокруг – между древесными стволами – неторопливо перемещались другие – подобные тому, что сидел внутри, темные сгустки. Не то наблюдали за чем-то, не то ждали своей очереди…

Проснулась она рывком – вынырнула из сна, как из-под поверхности ледяной воды, – резко и хрипло втянула в легкие воздух.

После сжалась, притаилась, замерла.

И вдруг поняла, что этот кто-то в ней так и сидит. Не она – кто-то чужой.

«Страх, – вдруг впервые помог осознать происходящее подселенец, – это не ты, это страх».

«Неужели мой?»

«Чужой».

Чужой.

Но почему он в ней? Зачем?

Поворочалась, опустила ладони, уперлась ими в комковатую и сухую землю – ощутила, что страх притаился тоже и уже почти не чувствуется.

Она похолодела, когда поняла, что может так и уйти с ним из леса. Забрать его с собой и носить всю оставшуюся жизнь.

«Страх одиночества».

Эта мысль вдруг пролила свет – озарила ее пыльный умственный чердак и все разрозненные лежащие на нем предметы, с первого взгляда не подходящие друг к другу.

Но только с первого…

Конечно! В ней всю жизнь был страх одиночества – так долго, сколько она себя помнила… Страх не найти правильного мужчину, страх не быть кем-то любимой, страх, что в болезни никто не принесет воды. И этот новый страх – утрированный и усиленный кем-то до бесконечности – притянулся к ней из-за того маленького, который уже нашел место на ее чердаке.

«Он пришел за своим… ребенком».

Мысль о детях, которая никогда не посещала ее на Уровнях, здесь показалась ей совершенно естественной.

«Он пришел, чтобы быть со своим чадом…»

– Прости, – тут же вырвалось у Белинды вслух, и впервые свой звучащий посреди ночи голос не напугал ее саму. – Я никогда не выпускала его на свободу, я его не видела, прости…

На нее из собственного сознания взглянули бесконечно печальные черные глаза – ни белков, ни радужки – лишь одиночество с примесью надежды. Мол, ты поняла?

– Я поняла, – едва не закашлялась Лин. – Я его тебе отдаю, выпускаю из себя. Тебя и твоего… маленького…

Она мысленно сделалась прозрачной. Растворила все свои мысленные формы, рамки и перегородки, стала «никем» – но не тем «никем», беспомощным и скулящим существом, которым являлась некоторое время назад, но ровным и спокойным «никем». Собой. Миром.

И так поднялась с земли. Сделала один шаг вперед, другой… Назад к тропинке.

Обернулась к стволу и поняла, что страх остался сидеть под деревом – за ней не пошел.

Ей сделалось одновременно легко и неуютно.

– Ты прости, – попросила вновь, – ты мне учитель. Я не знала, что ношу в себе часть тебя… Потому и притянула.

Она вдруг с точностью до нейрона, микрокристалла поняла, что представляют из себя «монстры». Это утрированные до самого крайнего предела эмоции. Каждая, что сидит в ней, вскоре притянет себе подобную, и та наполнит Лин до макушки, прольется потопом из переполненной ванной на пол, попробует заставить захлебнуться в себе.

Возможно, Лин захлебнется. Возможно, сумеет отпустить их все.

Она поняла одно: путешествие будет «веселым».

И крайне непростым.

«А Мастер Шицу ни разу задницу с коврика не оторвал. Легко мудрствовать, сидя в удаленном от городов монастыре. А ты попробуй побыть мудрым, сидя на городском рынке… Вот там быстро бы проявились все его навыки, и куда бы только подевалось хваленое спокойствие…»

Она видела эти мысли, слышала и чувствовала их. А за ними чувствовала другое – клубящуюся муть – очередную. На этот раз муть звалась иначе – «Презрение», – и глаза ее не распознавали, как не распознавал и разум.

Но распознавало сердце.

Сердце обнимало клубящуюся субстанцию, часть которой всегда сидела в Белинде и благодарило за урок. После отпускало.

И тут же воображение рисовало новую ситуацию, новый урок, новое болото, в котором когда-то утонула и до сих пор смердела ступня.

«А Джон… Это же какая у человека гордыня, чтобы так выпендриваться! По имени не называй, до моего уровня никогда не дорастешь, и вообще ты никто и звать тебя никак!»

Ненависть… Теперь ей овладела именно она.

Лес плыл, но из-за крон ей не виделось главное – приближался ли холм. Быть может, она уже давно заплутала и двигалась в неверном направлении?

Может быть. Все может быть. Главное, выпустить изнутри дерьмо…

«Рим – та еще паскуда… Ведь действительно уродка, действительно ведет себя, как мужик, и после этого еще мечтает о любви! Какая ей любовь?! С такой бритой башкой и дурацкой татуировкой?!»

Высокомерие.

«А Килли – вот уж точно никто. Мразь! Такому не место среди людей, его, если отбросить дурную человечность, давно бы следовало прибить…»

Мстительность.

Лин раздавала чужих детенышей, как подарки под новый год. Открывала клетку за клеткой, выпускала их на волю, чувствовала, как благодарные родители (да-да, она спиной чувствовала их облегчение) смотрели ей вслед.

Шаг – освобождение. Шаг – новая ловушка.

«Я смогу, я справлюсь, я всегда знала, что я лучше, чем всякие там ученики-манолы. Возможно, я лучше самих мастеров – я сунулась в лес так рано…»

Гордыня.

«Что, если меня не ждут? Что, если отправят прочь или даже наорут?»

Снова страх…

Страх, страх, страх.

Не успевала она становиться, как учил Тоно, «пустой», как эту пустоту мгновенно что-то занимало. Опять не свое, чужое, но уже понятное, не такое пугающее, как поначалу. И ей вдруг сделалось понятно, почему Тоно до сих пор сидел в Тин-До. Действительно, одно дело понять это раз, другое дело понять это на всю жизнь – так, чтобы каждый день по мудрости и с открытым сердцем.

«Тоно – просто идиот. А ты справишься!»

Добро пожаловать, гордыня. Дубль два.

Лин шла по тропинке, криво ухмыляясь.

Счет времени она потеряла. Прошел ли с заката час или два? А, может, дело уже к утру?

Ей все еще не виделся холм – тропа, как вихлялась собачьим хвостом по равнине, так и продолжала стелиться плоско, ничем не намекая на приближение горы.

Белинда умаялась.

Жизнь в интенсивном режиме постоянной осознанности измочалила ее похлеще скоростной разгрузки вагонов. «Распознать-что-пришло/переосмыслить/отпустить».

Просто? Если бы.

Кажется, она забыла, куда и зачем шла.

Да, лес – это просто новая жизнь, отдельная. Та, в которой ты до старости будешь заниматься пересмотром ситуаций, в которых однажды оказался. Сначала недавних, затем отдаленных, потом и вовсе из позабытого, казалось, прошлого.

Только, если уж ступил на тропу, будь добр ее пройти.

И она проходила. Наполнялась вонючей жижей до краев, переживала ее, ощущала затылком и кончиками пальцев, кипела, булькала, плавилась, изрыгала пламя, а после, как сдутые меха кузницы, опадала. Обретала минуту спокойствия. А после наполнялась вновь.

Спустя какое-то время она забыла не только направление, но и собственное имя – стала вместилищем чужих чувств, а так же рабом и священником. Бесконечно страдала, исповедовалась, каялась, отпускала себе же грехи. Чтобы тут же вспомнить новые.

Устала до беспамятства. До того, что, когда неожиданно вышла к подножию холма, оставив лес позади, уже не обрадовалась ни мягкой траве под ногами – той самой, шелковой и нежной (из сна), ни тому, что в нее, кажется, больше никто не вселялся, ни даже взошедшему над головой солнцу.

Когда колени подкосились и Лин, ударившись грудной клеткой, повалилась навзничь, глаза ее все еще были открыты.

А вот ум уже спал.

Он отключился.

* * *

(Michael Whalen – Life Is A Circle)

А далее был самый странный день в ее жизни – самый пустой и одновременно самый наполненный, не «бессмысленный». У ног, поглаживаемая ветром, качалась трава; по небу бежали, меняли форму, рвались на части, соединялись и растворялись облака.

Белинда не помнила, когда проснулась.

Она сидела на лугу перед южным холмом, и ей казалось, что она, наверное, сидела здесь всегда. Одна жизнь закончилась, другая еще не началась – а здесь и сейчас короткий, как секунда, и такой же вечный момент покоя. Мысли в голове плыли подобно облакам: меняли форму, содержание, растворялись, возникали вновь – Лин провожала их тем же пустым взглядом, каким провожала и собратьев на небосклоне. Без эмоций, без грусти, без радости.

Она впервые в жизни была самой собой и впервые видела день, являющийся просто днем. Не плохим, не хорошим, не коротким и не длинным – таким, каким он был. А наблюдала ли она хоть один-единственный день раньше, в прошлом? Нет. Всегда смотрела сквозь шоры из эмоций, сквозь запутанный кокон чувств, сквозь пыльную бойницу, в которую этому ветру было попросту не влететь.

Ночной поход ее очистил.

Он состарил ее и родил заново – он позволил единственный раз в жизни ей побыть самой собой – человеком, женщиной, всем и никем. Белиндой.

Конечно, она помнит, что собиралась взобраться на холм, помнит, что еще чуть-чуть, и нужно будет подняться с земли и вновь шагать через лес – уже другой, уже не страшный.

Хотя, был ли Лес Духов страшным? Страшнее того человека, которым она являлась изнутри?

Нет. Войди она в него пустой, и прошла бы, не задерживаясь, не размениваясь на переживания. Но ведь на то люди и люди, чтобы учиться…

Когда перезрелое солнце начало превращаться в «апельсин», Лин поднялась с земли.

Вероятно, пребывай она в другом состоянии – не в состоянии пережившего клиническую смерть наркомана – страшно расстроилась бы тому, что увидела: дома Миры на холме не было.

Была лысоватая опушка; шумели сосны, качались клены.

И ни одного строения.

Белинда вдруг поняла странное: что сам ее поход и то, что она пережила ночью, явилось для нее опытом куда более ценным, нежели та награда, к которой она так стремилась.

Сон. В Тин-До она просто спала и наблюдала абстрактные картины – летала, кого-то посещала, слышала… Звезда. Мерцала ли хоть раз на ее ладони звезда? Время стерло четкие очертания и понимание, этот угасающий день размыл все, что когда-то являлось для Лин оплотом. И ни грусти, ни разочарования, ни тоски.

Она прошла через лес сюда. Она пройдет через него обратно. Как-то. Возможно, это будет сложно. А, может, не так сложно, как было впервые.

Лин сидела на крохотной полянке и смотрела на другую, непривычную линию холмов, любовалась чуть иным изгибом реки и абрисом далекого отсюда Тин-До. Где-то там сидит в келье с трубкой Мастер Шицу, и уже отужинали, наверное, в столовой послушники. Где там скоро взобьет перед сном тонкую подушку Рим и пробубнит, что б «тот, кто ее сшил, сам бы на ней спал», – эти слова, словно мантру, она произносила каждый вечер. Будь у Белинды полноценная возможность дарить подарки, она бы съездила в город за новой, чтобы на следующий новый год положить для Рим не что иное, но новую толстую и мягкую подушку. Длинная стена; и отсюда не видно, как чадят, отпугивая «духов» чащи. А за вратами следит молчаливый и иногда ворчливый Будма.

Каким образом, почему ее сморил возле дерева сон? Лин этого не заметила. В какой-то момент лишь ощутила, как тепла под ней земля и каким бархатным кажется темнеющее над головой небо.

Когда кромки далекой горы коснулся край солнца, она уже спала, свернувшись у корней калачиком.

Все повторялось вплоть до мельчайших ощущений – тот же самый сон: тело спит на земле, но Лин – подвижная и невесомая – наблюдает за тем, как над южным холмом повисла ночь. Хочешь, шевельни пальцем и вновь взлетишь, хочешь, просто наблюдай за невероятно крупными и кажущимися такими близкими белыми виноградными звездами.

Каким-то непостижимым образом она вновь покинула собственное тело. Наверное, это все усталость сознания, наверное, миражи от перенапряжения – глюки, побочные эффекты. И пусть – ей нравилось.

Какое-то время Белинда-призрак рассматривала темный абрис стоящего вдалеке монастыря, размышляя о том, а не перелететь ли лес поверху, не соприкасаясь с духами, а потом вдруг услышала, как тихонько поют за ее спиной сияющие в ночи золотые цветы. Цветы из сада… богини Любви.

Резкий разворот – такой быстрый, что покачнулся мир. А после шокированный выдох и дрожь сознания.

Дом Миры – он находился за ее спиной, совсем не далеко от того места, где дремало утомленное Белиндино тело.

Дом. Стоял. На холме.

Снова.

И входная дверь его была приоткрыта.

(Vasta Mavela – MANTRA – Clean Energy of Love)

– Неужто гости у нас? Смотри-ка, пришла! Явилась!

И правда – явилась.

Лин неосознанно терзала пальцы, позабыв о том, что практически не имеет тела, – все пыталась сложить ладошки так, чтобы перестать терзаться чувством вины, потому что встретила ее отнюдь не Мира, а тот самый страшный, язвительный дядька Мор. И смотреть ему в глаза не хотелось.

– Пришла! Вот же упрямая маленькая дрянь…

Белинду будто хлестнули по щекам наотмашь.

– Я не дрянь!

И колыхнулось от ее злости пространство; стены чужого дома на миг покрылись рябью. А внутри клокотало.

– На колени! – вдруг зло заорали на нее. – На колени!!!

И Лин пала. Потому что, увы, не могла противиться приказу хоть и не уважаемого ей, но все-таки, бога, а во-вторых, потому что за человеком в пиджаке стояла женщина в белом платье – та, к которой она явилась.

Нужно извиниться за негаданное вторжение? Хорошо, извинится. Нужно поклониться и попросить прощения? Попросит. Лишь бы дали пообщаться…

– Смотри, стоит.

Кажется, над ней издевались. Кажется, ее презирали и ненавидели одновременно.

– Глянь, какая покладистая!

– Мор…

Голос Богини любви скользнул, как шелк, – обнял, погладил.

– Что, Мор? Она, между прочим, приперлась из-за тебя – это она так думает. А на самом деле она приперлась из-за себя. Хочешь, проверим? Легче легкого… Эй, ты (уже Белинде), зачем пришла? У тебя есть одна попытка – не просри…

Мда, здесь не церемонились.

Как ни странно, но стоящая позади мужчины Мира не вмешалась – тоже выжидала. А Лин, упрямая, как черт, стояла на коленях и таращилась в пол. Нет, стояла не из покаяния или раскаяния (за что ей каяться – за собственную храбрость?), но судорожно подыскивала правильный ответ. Зачем же она все-таки пришла? Ах, да – спросить про свою миссию…

– Ну?

Время ее молчания истекало, требовалось срочно подать голос.

– Я хочу…

– Видишь?! – весело заорал человек в пиджаке, будто гостья только что нагадила на порог, как шкодливая кошка, и теперь с виноватыми глазами пыталась загрести дерьмо чужим ковриком. – «Я. Хочу». Все, на этом можешь проваливать!

– Но почему?! – тут же обозлилась Белинда и впервые отняла взгляд от пола и подняла его на неласкового хозяина. – Почему проваливать? Я всего лишь хотела спросить про свою миссию…

– Гордыня, – он смотрел на нее, как на одноклеточное существо, не сумевшее додуматься до того, что нужно делиться. – Мира, она ничего не поняла. Ничего. Выгоним?

– Впусти, – после паузы отозвались тихо.

Лин думала, что поумнела. Что, пройдя лес, сделалась мудрее, чище, что совершенно обновилась от старых чувств…

Выходит, не обновилась.

Потому что то, что ей теперь говорили, вызывало в ней такой поток недобрых ощущений, что хотелось попросту наплевать «на миссию», подняться из кресла, в которое ей милостиво позволили сесть, и под грохот входной двери удалиться.

– …вы все одинаковые – род людской. Вы. Все. Одинаковые. В вас нет ничего, кроме собственного «я», и потому мир однажды разделился. На черное и белое, на «хорошее/плохое», на «прав/не прав». А знаешь ли ты, что когда-то люди умели славить Единство? Что не отгораживались стеной от первого встречного, не возводили самим себе мысленный трон, который создала в своей башке ты, дура мелкая?

Лин втягивала голову в плечи так упорно, будто сверху поливали горячим дегтем.

Какой еще трон? Ничего она не возводила…

– Ваша гордыня чинит вам столько препятствий, но вы даже задуматься об этом не в состоянии, полагая, что вы всегда и все время правы. Веду себя хорошо? Прав. Не делаю подлянок? Хороший. Да не просто хороший – лучше всех! Задумывалась ты хоть раз об этом? Нет? А ты попробуй?

Белинде пробовать не хотелось. Она и так знала, что не самая лучшая.

Вот только не могла понять, почему огребает за весь род людской?

Но Мор кипел. Он коптился, как котел над разгорающимся костром, булькал вонючей жижей слов и смотрел так, как, наверное, не смотрят на низшие касты грешников в аду.

– Вы все разделили, – орал он на нее, – все! Своей гордыней, между прочим. Думаешь, мы с Мирой когда-то были отдельными существами?! МЫ СТАЛИ ОТДЕЛЬНЫМИ благодаря вам! Вам, идиотам! И после этого вы просите себе хорошего мужа? Хорошую работу? Денег побольше? «Создатель, дай мне всего и получше. Человека поумнее, богатства побыстрее, здоровья покрепче…» А другому здоровья? И отводите глаза в сторону: «Сначала мне, а потом, может, если захочешь, и ему…» Все мне-мне-мне!

– Мор… – в очередной раз попыталась вмешаться в поток желчных излияний Мира, но ее попросту проигнорировали.

– Ваше «я» безгранично. Но знаешь ли ты, мелкая мисси, что энергия циклична? Что она всегда имеет два конца – белый и черный? И что ни один из них не хуже другого? И что, получая хорошего мужа, вы получаете человека, который проверит ваши самые слабые качества. Получая работу мечты, вас проверит на эгоизм коллектив; что за богатство, которое вы получили не служением другим людям, а требованием собственного эгоизма, вы расплатитесь здоровьем – знаешь?!

Кажется, Белинда потихоньку начала понимать, что к чему. Мужчина в пиджаке ругал как будто ее, а как будто весь человеческий род сразу. И от нее, как от центральной точки на тянущейся в разные стороны паутине, вдруг пошли во всех направлениях искры – цепочки эмоций, вины, понимания. Бог Смерти изрыгал пламя, но как будто учил чему-то важному. И она впервые отодвинула уязвленное самолюбие подальше и принялась слушать. Даже осмелилась прервать:

– Почему здоровьем, уважаемый… Мор?

– Почему? – ее не одернули, что заговорила, не заткнули, не пристыдили. Кажется, дядька в пиджаке наоборот приостыл, продолжил чуть спокойнее. – Да потому что вы не умеете быть искренними в первую очередь с самими собой. А после с остальными. Говорите одно, а думаете другое, обещаете «дать», а сами «берете», потому что вы не умеете думать ни о ком, кроме себя…

Действительно. Здесь она нехотя согласилась – не умеем. А как научиться? Шицу учил – непонятно, Ума учил, да так и не научил. Объяснял Лум – мимо.

– Через страдания вы учитесь, разве неясно? Каждая боль, вами пережитая, учит одному – слезть с трона. А знаешь почему? Потому что там, в вышине, ты всегда один – ни соседей, ни друзей, ни любимых, ни родных. Из-за вашего трона у вас забирают деньги, когда заканчиваются деньги, а вы все еще дураки, забирают здоровье…

– А что же такое «я»? – вдруг качнулась вперед Лин, позабыв, что еще минуту назад ежилась болезненных уколов.

– «Я»? – Мор впервые на ее памяти усмехнулся и даже сделался похожим на человека. – «Я» заканчивается там, где начинаются другие люди, поняла? Не ты.

Она поняла. Может быть. Вроде бы. Но додумать ей не дали.

– А ты пришла сюда с вопросом о своем извечном «Я». «Скажите, пожалуйста, моя королевская персона явилась знать, что мне со своим «я» делать в этой жизни? Ведь должна же быть у такого великого «я» великая цель в жизни?» Так?

– Так, – прошептала почти неслышно. И сделалось вдруг стыдно. Действительно, она пришла сюда из-за себя.

– И из-за таких, как ты «я», мы с Мирой никогда не сможем быть вместе. В ней не будет черного…

– Так ведь это хорошо?

Лин прикусила себе язык, поймав ответный взгляд.

– Хорошо? Ты ведь знаешь, что такое «хорошо», верно? Ты ведь лучше всех это знаешь? Потому что это «ты».

– Простите…

– Я-то прощу. Может быть. Только пока вы не перестанете ставить себя выше других, во мне никогда не появится белого. Ясно?

Ей почему-то было ясно. Может быть, она все забудет, когда проснется, может, не вспомнит ни слова. И про себя уже не спросишь – все и так доходчиво объяснили…

– Так что же делать-то?

– Тебе?

– Нам… – Белинда впервые в жизни спросила за всех – голос хриплый, а внутри уже ворочается понимание чудовищных ошибок, совершенных в прошлом. Оно еще нахлынет, еще прояснится, и придется тогда взглянуть в глаза всем своим «я». И то будет не Лес Духов – хуже.

– Определи свою цель в жизни, Лин, – мягко ответила за Мора женщина в белом. Ступила ближе, опустилась на колени – Белинде сделалось неудобно, что Богиня стоит на коленях.

– Вы не стойте… так,… пожалуйста…

– Стыдно? Нет, не стыдно. Любовь ничего и никогда не стыдится – ни прощения, ни раскаяния, ни быть ниже кого-то, понимаешь? Тогда это Любовь.

– А все остальное – Трон, – наставительно вставили сбоку.

Белинду взяли за руки. Чужие пальцы мягкие, теплые, ласковые; и потекли вдруг по щекам слезы. Зажглась на правой ладони звезда – засияла ярко, отчетливо, красиво.

– Ты ведь из-за нее пришла?

Лин плакала, как ребенок, перед статуей матери Бога.

– Да.

– Хочешь знать, зачем я поставила на тебе знак?

– Пожалуйста, скажите…

– Чтобы однажды ты обрела себя. Чтобы тебя приняли те, кто помогает тебе в этом. Чтобы однажды ты ответила себе на вопрос: для чего и зачем ты живешь?

– А для чего же я живу? Как же мне понять? Что делать?

– Через других обретешь это знание. Когда начнешь заботиться о ком-то помимо себя, когда начнешь находить в этом радость.

Лин не помнила ни того, как уходила из домика, ни того, как проснулась.

Помнила только, что шла назад через лес Духов и никто ее не трогал. Обычная тропка; луна над головой, шорох листьев под подошвами.

К утру показались впереди высокие башни Тин-До.