Глава 5
(Lara Fabian – Je t'aime encore (radio edit))
Сейчас.
– Белинда? – она смотрела на лицо Джона, но не видела его – не замечала. – Мы будем сегодня заниматься?
– Нет.
Первый честный ответ за два последних года (или за всю жизнь?) Почему она никогда не позволяла себе этого – быть честной, даже если это кому-то не нравится? Даже если это не нравится ей самой?
Почему? Хороший вопрос. Отличный вопрос.
Пятница, вечер. Знакомый кабинет с экраном – здесь была лекция в прошлый раз. И этой дверью она после хлопнула, оставив на месте себя недоумение.
– Тебе этого больше не хочется?
– Хочется. Дело не в этом.
– Тогда в чем?
В чем?
В чем.
В том, что она все предыдущие дни до этой самой пятницы думала об одном и том же – почему она забыла прописную истину? Ведь Мастер Шицу, а после и другие ученики твердили ей об одном и том же: чувства нельзя присваивать. Она не понимала. Не понимала, что, присвоенные, они начинают разрушать ее, гнить внутри, превращаться в отходы. «Если ты испытываешь чувство, – говорил Шицу, – его нужно отдать тому, для кого оно родилось. Ведь чувство – это, как пушка. Если она не стреляет вовне…»
…то она стреляет по твоим собственным потрохам.
Сколько Лин выстреливала себе в кишки? В голову, в живот, локти, колени и пах? Через какое время ее настигла бы физическая болезнь? Скоро. А пока не настигла лишь за счет интенсивных тренировок.
Все равно недуга ждать оставалось недолго.
Почему она забыла?
Сколько она любила Джона, но не говорила ему об этом?
– Джон…
Она снова забыла про запрет на произнесение его имени, но человек в серебристой одежде не обиделся – он смотрел на нее пытливо, с беспокойством. Наверное, она закрылась так глубоко, так сильно, что даже он, обладающий сверхнавыками по чтению эмоций, более не мог ее распознать.
«Чувства, как еда… Что станет, если вы навсегда присвоите себе еду?»
Дура. Она начала разлагаться изнутри.
– Я должна Вам кое о чем сказать. Я должна была уже давно, но я… боялась.
С чего начинать? Сейчас ей будет больно.
И поделом…
Но как же страшно – до паники, до дрожи.
«Джон, я Вас люблю?»
Не сможет. Лучше упадет на пол и умрет от стыда с навсегда заклеившимся ртом. Но ведь за этим сюда и пришла – отдать принадлежащее не ей чувство…
– У меня есть кое-что не свое. Ваше.
Взгляд серо-зеленых глаз сделался недоуменным, вопросительным. И Лин пояснила:
– Чувство. Для Вас…
Она больше не могла на него смотреть – только на свои руки.
– Я не говорила Вам всей правды, простите меня, – ей себя теперь надо прощать… Это потом. – Я испытывала к Вам больше, чем ученица должна чувствовать к учителю.
Теперь, наверное, он смотрит на нее, как на идиотку и извращенку. Наверное, с осуждением, но она не узнает этого, не поднимет глаз.
– Не знаю, когда это началось – наверное, тогда, когда Вы пришли ко мне в келью с печкой – лечили. А после предложили свою помощь. И я вдруг увидела в Вас друга – первого в своей жизни. А после захотела большего…
Теперь она чувствовала себя Рим – бритой, некрасивой, с кривыми зубами – в общем, страшной. А еще так, как будто по ее башке туда-сюда бегали вши. Стыдной.
Почему она никогда не растила ногтей? Не красила их лаком, не следила за собой? Может, тогда у нее был бы шанс, может, тогда Джон бы сам…
Пришлось прервать попытавшийся ее спасти от горестной участи мысленный поток «не в ту степь».
– Я мечтала о Вас. Думала постоянно. Даже думала о том, что мы… мы…
Тут в горле и вовсе встала кость. И пришлось поднять глаза.
Она никогда не видела, чтобы Мастер Мастеров смотрел так – так глубоко, с печалью, с затаенной болью где-то так далеко, что и не добраться. И в то же время так открыто.
– Простите меня…
Он молчал. И его молчание оголяло ее душу, как оголяет капустную кочерыжку, отрезая листы, острый нож.
– Я думала, что мы можем быть вместе. Потому что я Вас… – скажет? Сможет? Должна. – …любила.
Произнесла. И прикрыла глаза, понимая, что, наконец, позволила себе быть идиоткой – полной и беспросветной. И почему бы тогда не быть ей до конца, с триумфом?
– Да, каждую минуту, каждый день. Я мечтала, что однажды Вы сможете стать моим мужчиной… Представляете, насколько я глупая? Ведь если Вы хотели бы, Вы бы…
– Я не могу, – ответили ей хрипло, и то были первые слова Мастера Мастеров. – Даже если бы захотел, не смог бы.
«Если бы захотел… Если…» – это вспороло капустные листы вместе с кочерыжкой.
– Белинда, мне жаль это говорить, но я не человек. Мы – представители Комиссии – другие. Человеческие женщины не могут нас касаться. Хочешь, я сниму перчатки, и ты проверишь?
– Я верю, – отозвалась Лин легко и грустно, как будто ей только что сказали, что Волшебник, приносящий подарки на Новый Год, не Волшебник вовсе, а кусок теплого дерьма – хочешь потрогать? Зачем трогать, если сказки уже и так нет.
– Нельзя касаться, значит…
Она не понимала, что именно испытала в этот момент? Боль? Или облегчение?
– Значит, я ошибалась. И Вы не могли быть моим мужчиной…
Сколько времени и эмоций она сохранила бы, признайся она во всем с самого начала?
– Не мог бы. Прости меня.
Перед ней никто и никогда так не извинялся – с такой искренностью.
– Что Вы… Это Вы…
– … но я могу быть тебе другом. Всегда.
Большое предложение, щедрое. Но Лин слышалось другое: «Вы не выиграли джекпот, увы, но мы можем предложить вам поощрительный приз – набор носовых платочков…»
– Спасибо.
Сколько они провели в молчании? В тупом, колющем ее, как шипы.
– Я пойду, ладно? Вы не обижайтесь.
Ей почему-то было стыдно за ту печаль, которая затаилась в его глазах. Она совсем этого не хотела…
– Помни, что ты всегда можешь сюда прийти. В любое время.
– Я буду, – Лин уже шагала к двери, которой хлопнула в прошлый раз. – Помнить.
«Спасибо», – добавила уже в коридоре.
«Ну и как? – спрашивала себя, шагая к лифтам. – Было просто или сложно?»
Препарированной душе было плевать на вопросы с психологическим подтекстом – душе хотелось плакать – надрывно и долго.
И не трогайте меня никто.
Вместе с закрывшимися дверями лифта, Белинда прикрыла веки.
* * *
Сиблинг не знал, придет ли она еще – он знал другое: он только что соврал. В нем все смешалось воедино – сожаление и радость. Сожаление, от того, что Белинде пришлось отказать – она ему нравилась, но он ее не любил. Уважал – да, относился с заботой, учил.
Пальцы нащупали в кармане записку, некоторое время назад подброшенную ему в машину неизвестным отправителем: «Твоя вторая половина существует. Яна Касинская. Мир: Земля. Город: Екатеринбург. Проверь».
В его жизнь вернулась надежда. И дурная, почти сумасшедшая, не имеющая ничего общего с логикой радость.
Джону как никогда сильно хотелось курить.
За окном впервые за долгую дождливую осень хлопьями валил снег.
* * *
(Massive Attack – Silent Spring (feat. Liz Fraser))
После признания ей стало легко и сложно: не терзали более невысказанные вслух чувства, но неожиданно рассыпались и раскатились ладно работающие ранее в голове шестеренки. И уже не первый день Белинда мысленно поднимала то одну из них, то другую, силилась приладить друг к дружке, но механизм, как будто, испортился бесповоротно. Пропал интерес к медитациям, а заодно и размышлениям о жизни; исчезло желание смотреть на мандалу Шицу. Даже свиток – ее ненаглядную грамоту, награду – не хотелось больше брать в руки.
Беда.
Предстоящую пятницу Лин ждала не с радостью или беспокойством, как ранее, а с тоской. Не потому что вновь увидит Джона (или не увидит – ей вдруг стало все равно), а потому что разошлись во мнениях голова и сердце. Ум твердил, что тренировки продолжать стоит, иначе как стать лучшей женщиной-бойцом на Уровнях и заслужить всеобщую любовь и уважение? «А что ты скажешь Шицу? Что бросила? Значит, все зря?»
А она собирается увидеть Шицу?
«А что ты скажешь Рим? Ой, прости, я передумала практиковаться. Я – ленивая жопа. Надоело».
Но Лин знала, что она не «ленивая жопа», – дело было в другом. Сердце после слов, прозвучавших перед Мастером Мастеров, окаменело и оглохло. Ему стало наплевать на тренировки, на знания и занятия, ему стало наплевать на себя. И по утрам Белинда бегала и отжималась исключительно по старой привычке, пугаясь того, что вскоре забросит и это.
Неужели она скатилась в хандру? Начала себя жалеть?
А выбираться почему-то не хотелось, и от того на душе становилось все муторнее. Что-то в ней сломалось.
Роштайн все чаще сомневался, верно ли сделал, пригласив в дом телохранителя, ведь звонков больше нет. Угроз тоже. Может, домой?
Лин решительно крутила головой – нет, домой не поедет. Из-за оплаченных денег? Нет, не из-за них. А потому что беспокойства добавил увиденный пару дней назад сон, в котором стояли в чужой темной комнате Мира и Мор (кажется, там кто-то спал на диване – другой мир, ночь). И Мира вдруг учуяла ее, Белинды, присутствие, и произнесла: «Знаешь, я ведь так и не сказала ей о том, что ее миссия – спасти человека…»
Лин совершенно четко уловила – те слова были о ней и для нее. И с той поры напряглась до предела: «спасти человека» означало спасти Роштайна. И, значит, уходить ни в коем случае нельзя, ни сейчас, ни позже. Пока не минует опасность, которая еще не случилась.
Иан качал головой:
– Все пустое. Это отнимает у Вас столько времени, что не хватает ни на что другое.
– Хватает.
Она и так ничем не занималась: не медитировала, не тренировалась толком, сбила себе весь режим. А в чужом доме, хоть она принципиально больше не ловила энергетические точки (надоело ошибаться и пугать идиотскими позами служаку-Ивара), она хотя бы прибиралась. И пыль не так сильно скапливалась в собственных мозгах, не позволяла остаткам мудрости превратиться в труху и зарасти паутиной.
– Мне нормально. Правда.
А в голове фраза «Ее миссия – спасти человека».
Роштайн сдался после пятой попытки «уволить» Лин с работы.
Ей полегчало, когда он отстал, но с каждым днем становилось все страшнее: а что, если она в таком состоянии проспит приближение беды? Что, если зазевается, отвлечется, не заметит? И вернулось вдруг дерьмовое и забывшееся давным-давно самобичевание.
Что сделало с ней это признание Джону? Зачем? Лучше бы… как раньше.
Однако как раньше уже не получалось. И винить некого.
Только как же быть с предчувствием беды? Что делать?
Будь рядом с ней Шицу, она незамедлительно призналась бы ему: «Мастер, я потеряла покой и в голове, и в сердце. Я чувствую беду, но не знаю, откуда она придет, я боюсь…»
И тот ответил бы ей умно и точно. И унялась бы тревога, отступил бы страх, улеглось волнение.
Но старика рядом не было.
Прав был Тоно, когда решил еще чуть-чуть пожить в монастыре.
Она ушла слишком быстро, поторопилась. Хотя, реальная жизнь – она ведь здесь, а в храме будто зеркало, отражение реальной жизни. Застывшее и нестрашное – там есть время его рассмотреть и подумать.
На худой конец ей бы выплакаться Рим – получить пару оплеух, услышать презрительное «ну ты и дурында, малявка!», и, глядишь, полегчало бы…
Вот только Рим не рядом.
И в Тин-До не позвонить.
Лин день за днем жила в собственном зазеркалье, где комната ужасов становилась все темнее, а демоны подкрадывались все ближе.
* * *
Коллапс пришелся на утро субботы.
Все потому, что она впервые в жизни сознательно пропустила тренировку с Джоном (бесценную тренировку – бесценные знания!), а после корила себя так, что почти до рассвета не могла уснуть. Проснулась, ясное дело, вялая, помятая и с черными кругами усталости под глазами.
Роштайн заметил.
И тут же нашелся:
– Эй, моя хорошая, так не пойдет! А знаете ли Вы, что сегодня я весь день проведу вне дома? И Вам советую.
– Конечно, я буду с Вами, – Белинда выпрямилась солдатиком.
Черт, ей придется слоняться по городу в таком состоянии…
– Нет-нет, я не о том. Я буду у друга. Киллан, мой знакомый профессор, празднует день рождения, и я буду там, у него в поместье.
– И я…
– Нет необходимости, – махнул рукой Иан, – со мной будет Ивар, который отвезет и привезет меня, к тому же я буду окружен гостями, которых будет около десятка. Так что, я в безопасности. А вот Вам я очень советую взять выходной – отправиться домой, выспаться и вообще… почистить перышки.
Лин едва ли подозревала о том, что означала последняя фраза, но совершенно точно уловила другое – точнее, уловила она это еще вчера, но не сумела ничего с этим поделать. Пушка снова выстрелила в потроха – Белинда печалилась. А наружу печаль вывести не умела – ей бы поплакать, только отвыкла. А вот, если выходной, если бутылка вина, грустная музыка и… сигаретка…
Предательская мысль о сигарете посетила ее впервые и тут же стала (сделалась) настолько заманчивой, что глаза Лин остекленели, как у осла при виде морковки. Если она сегодня выходная, то можно что угодно – покурить, выпить…
– Ну, что, берете?
«Нельзя! – голосила интуиция. – Нельзя!!! Ты на службе…»
«Но мне нужно вывести печаль.
Выведешь позже.
Я с ней внутри недееспособная.
Дееспособная. Такая ты лучше, чем никакой тебя…
Он будет в гостях. Ничего не случится. Автомобиль у него брониро…
Наверное, она поступила малодушно – кивнула до того, как закончила звучать в голове последняя мысль.
– Да. Я беру выходной.
Ей казалось, что все повторяется: бегущий непонятно куда коротко стриженный подросток – за плечами рюкзачок, на голове капюшон, а на ногах промокшие от холодной грязи кроссовки. Черт бы подрал рано выпавший и постоянно тающий снег.
На улице шум, гам от машин, протяжные и злые клаксоны, ор невовремя ступивших на проезжую часть пешеходов; и хмурое небо над всеми.
«Надо было остаться с Роштайном…» – попыталась было постучаться в голову логика, но Лин ловко засунула ее в задницу: «Не сегодня, милочка, сегодня хочу без тебя…»
Самый близкий супермаркет находился на углу Ортон и Тамат-драйв.
В него Белинда и завернула.
С выбором спиртного проблем не возникло – она еще со времен жизни с Килли любила красное терпкое вино марки «Вилата», его и взяла.
На подошедшую к продуктовой транспортерной ленте покупательницу кассирша взглянула неприязненно, и этот взгляд почему-то чиркнул по Лин лезвием перочинного ножа. Раньше бы прошел насквозь, не задев, теперь ранил. И захотелось тут же доказать всему миру, что «она не такая, что она – отличный человек и пьет раз в столетие…», но Белинда себя обрубила.
Хватит!
Да, нутро действительно запылилось, надо чистить. И не медитацией.
– Мне еще пачку сигарет «Трон».
– Это все? – спросили язвительно, подразумевая «может, еще какую дрянь добавить в этот набор – жвачку, гондоны, средство от похмелья?»
– Все, – огрызнулась Лин и оплатила покупки картой.
В такси она слушала радио и думала о том, что ей бы край как не помешала музыка – хорошая, заунывная, настраивающая на плакательный лад. Раньше у нее был плеер, наушники и любимый трек-лист, но то раньше. А теперь чужой дом и ничего в нем.
Накатывало злое и циничное настроение – стреляла и стреляла «эмоциональная» пушка. Куда попадала? Кажется, все время в мозги.
Вот если бы подруга, как когда-то Кони, то Лин бы не понадобилось ни вино, ни сигарета, ни музыка – хватило бы вопроса «ну, как дела?» И полились бы водопадом сопли и слезы. Но не теперь.
Кони далеко, но дело даже не в этом – Кони в пролете.
А смогла бы она признаться Рим? – усмехнулась Белинда мысленно. Смогла бы выплакаться, несмотря на слова «размазня, сопливая дура, никчемная тупорылая малявка?»
И сжала челюсти – смогла бы. Потому что с Рим они вместе прошли огонь и воду: сраного жесткого Бурама, а так же стылое, как кишки покойника в камере морга, ледяное озеро. Каждое утро. Вместе.
Да, Рим она рассказала бы все с самого начала и до самого конца: про Джона, про чувства, про свое недавнее идиотское признание. И вместе они разделили бы и вино, и сигареты, и одно на двоих горе.
А так придется искать музыку.
Дома ни радио, ни ноутбука.
Но нашелся вдруг в углу пыльный музыкальный центр, который она никогда раньше не замечала и не включала, а так же подборка дисков: Лана Крер, «Кеккелин», «Трое на двоих», Омелия и… такая знакомая и родная Фаби Ториан.
Все, сопли ей обеспечены!
Осталось найти зажигалку, пепельницу и штопор.
(Lara Fabian – I am Who I am)
Сигаретный дым творил с головой странное: одевал ум в пуховик, набитый глупостью, превращал видение с объемного в тоннельное, – но ясность ума Белинде сегодня и не требовалась. Ей требовалось одно – чувствовать.
И чтобы делать это, выпив сразу полстакана вина, она вышла на крыльцо, уселась на перила.
Еще не стемнело; с неба повалил снег – такой легкий и густой, как будто с обратной стороны – той, где всегда светило солнце, – кто-то озорной и несдержанный вовсю колотил палкой по облачным подушкам.
Но ей виделся не задний двор, усыпанный тающими кляксами снега – ей виделся Тин-До.
И вернулась к истоку мысль: почему она не сказала Джону о чувствах сразу?
Тогда не умела. И все равно не хватило бы смелости.
Опять же: сумела бы, и что? Разложила бы на части собственный мотиватор, а собрать его назад не сумела, как не сумела теперь. Кем тогда она стала бы? Еще более несчастной девахой, чем та, которая пришла в монастырь? Стала бы она тренироваться и испытывать собственную волю на прочность? Нет. Стала бы мириться с положением вещей и жить в одной келье с ненавистной ей тогда Рим? Нет. Стала бы внимать Шицу?
Нет.
И, значит, она все сделала верно. Что не тогда – что сейчас.
Ей помнилось и другое: то, как Джон почти по минуте стоял у дверей Храма, проводив ее обратно. И только теперь стало ясно, для чего – он напитывался ей. Чувствовал ее чувства. Она его обожала, и он об этом знал – каким-то образом купался в ее эмоциях. Теплых, волнующих, ласковых…
Конечно, кто еще ему их дарил, если с женщинами нельзя?
Вот только, если он знал об обожании, знал ли о ее любви? Ведь знал? Не мог не догадываться…. И молчал.
На этом моменте сигарета вдруг показалась ей спасительной и, несмотря на горечь, вкусной, потому что хлестануло по нервам чувство вины, а никотин, как всегда, сгладил удар.
«Мог бы и сам… Жестоко ведь…» – злилась Белинда.
Но нет, мужики – они и есть мужики. Если их любят, ни в жизнь сами от этого не отопрутся! Зачем говорить: «Эй, у нас все равно не получится?» Пусть любит, дура, – потом сама придет и все узнает…
Как противно. Как унизительно, как гадко.
Почему об нее всегда трут ноги? Неужели за все свои добрые дела, которых, может быть, было не так уж много (но ведь были!), она не заслужила нормального мужчину? Простого женского счастья? Любви?
Кажется, настало время песни. И таких нужных, давно просящихся наружу слез.
Плакала она долго и от души. Впервые вошла в мысленный бункер – туда, где скрывалась от всех уязвленная душа, – и долго обнимала саму себя. Слушала и вопли ненависти, и крики отчаяния, и вой тоски. Не понимала, почему не вошла туда раньше – например, дома у Роштайна прошлой ночью? Ведь всего-то, что требовалось, это обнять саму себя, выслушать. Поплакать вместе, признать, что все, что случилось, обидно, покачать себя, уязвленную.
И в наступившей тишине уснуть.
Осилившая чуть более половины бутылки вина Белинда спала, сидя на матрасе и привалившись спиной к стене. Пустой стакан лежал рядом с ее ладонью; на щеках сохли дорожки от слез.
На часах начало пятого.
(Evanescence – Farther Away)
В восемнадцать двадцать две она проснулась резко, будто ужаленная. И долго не могла понять, что случилось – плохой сон? Кто-то стучал в дверь? Откуда такое явное и чертовски тяжелое предчувствие дурного? Свершившейся уже беды?
Почему она не на работе? Выходной? Какой, к черту, выходной?!
Она выпала из реальности, заснула наяву, перестала слушать пространство – принудительно выключила себя из него алкоголем и сигаретами – и теперь скакала по дому, одевалась со скоростью новичка в казарме, которого командир наотмашь ударил плетью.
«Я оставила Иана…»
«Все нормально, он сам сказал…»
Какая разница, что он сказал? Ведь есть жизнь, которая диктует правила и устраивает проверки «на вшивость» – давай, мол, посмотришь, как быстро ты откажешься от ответственности, если я пообещаю тебе «выходной»?
И ладно бы интуиция не орала. Но она орала так, что Белинда, запирая входную дверь с обратной стороны, в прямом смысле глохла.
Такси заказывала по пути на остановку, сама себя не понимала – зачем спешит? У Роштайна все хорошо, он на дне рождении… И себе же отвечала: «Было бы все хорошо, я бы продолжала сейчас спокойно спать…»
Но она проснулась и бежала по стемневшей и вымерзшей улице Вананда, не соображая даже, куда именно ей вызвать такси. Кое-как отыскала на карте и ткнула значок ближайшей автобусной остановки, пробежала глазами по предупреждающей надписи: «Высокий спрос. Цены временно увеличены», впечатала подушечку указательного пальца в кнопку «Заказать».
Спустя самые длинные четыре минуты она сидела на заднем сиденье старенького «Пинто», как на битом стекле, и едва сдерживалась, чтобы в третий раз не гаркнуть «быстрее!»
Дважды ей уже огрызнулись про скользкую дорогу, про пробки, почти вежливо попросили не лезть под руку.
Быстрее было попросить машину у Бонни.
Но тогда бы он узнал…
«Узнал что?»
То, что через десять-пятнадцать минут узнает она сама – возможно, ничего. Возможно, она узнает, что ее интуиция просто дала ложную тревогу, и тогда пустой особняк с темными окнами и запертой дверью покажется ей искуплением и прощением за все прежние жизненные грехи. Подумаешь, ошиблась… Вздохнет испуганно и облегченно, решит, что внутренняя сирена просто решила ее пробудить, чтобы ошибок вскоре не случилось. Лин поблагодарит, даже встанет в пустом дворе на колени, прямо на холодную обледенелую дорожку.
Роштайна она дождется там же – объяснит ему, подъехавшему, мол, «наотдыхалась», хочу обратно.
И уже никогда-никогда до конца службы не возьмет выходной.
На том же самом углу Ортон и Тамат-драйв, где утром она забегала в супермаркет, такси снова попало в пробку.
Белинда зло выругалась вслух, высыпала мятые купюры водителю на плечо и выскочила из салона, не попрощавшись.
В своей жизни Лин не единожды испытывала страх. Разный. Что не заплатят за работу вовремя, что не то блюдо приготовила на ужин Килли и добрых слов от него не услышит. Боялась его преследования, когда украла деньги, боялась побоев. Боялась похода в Лес Духов.
Но так, как испугалась сейчас, когда увидела, что окна особняка темны, а входная дверь открыта настежь, она не боялась никогда – до моментальной потери ориентации, до спазмов удушья и приступа сердцебиения.
Машины Ивара на подъездной дорожке не было.
«Беда – орал разум, – беда!»
Вор, если бы то был просто вор, никогда и ни за что не оставил бы открытой дверь…
В дом Лин влетела с широко распахнутыми от ужаса глазами и полной, насколько это возможно при панике, боеготовности.
Тусклого света опрокинутого торшера в гостиной оказалось достаточно, чтобы моментально разглядеть лежащего на ковре перед диваном, одетого в парадный выходной костюм Иана. Иана с перерезанным горлом.
Она рухнула на колени рядом с ним, уже задыхаясь от собственных слез…
– Иан… Опоздала, Иан…
Он еще дышал. Лежал, зажав себя за подбородок так крепко, будто пытался удушить, а сквозь плотно сомкнутые пальцы лилась, будто и не было преграды, горячая кровь.
Роштайн хрипел, а глаза – почти уже стеклянные – были полны ужаса и смотрели куда-то вдаль. Не то на потолок, не то на второй этаж.
– Скорая? Пожалуйста, быстрее, ножевое ранение в шею! – Лин орала в трубку адрес усадьбы так громко и четко, будто на том конце работал глухонемой.
Роштайн силился вытолкнуть из искромсанного горла звуки.
– Вам нельзя говорить! – Белинда бросила сотовый на ковер; приложила свои пальцы поверх его руки, попыталась вспомнить, знает ли, что нужно делать при подобных ранах, но память схлопнулась, как словившая фатальный вирус система. – Лежите, врачи сейчас приедут… Простите меня, я опоздала, простите… Дура, дура!
Он продолжал смотреть за нее. А после неимоверным усилием поднял с пола руку и указал куда-то пальцем.
Интуиция тут же взвизгнула резаной свиньей – Лин молниеносно обернулась.
На втором этаже, одетый во все черное, стоял человек – вор.
«Точно, дура!»
Она должна была подумать о том, что он еще в доме…
Оставить Роштайна, броситься в погоню?
Думать ей не дали. Человек, стоящий на балконе второго этажа, вдруг совершил движение, которое боевая система Белинды-бойца моментально распознала как угрозу с приоритетом высшего порядка, – выдернул чеку.
И бросил мини-гранату, из тех, что использовались не для того, чтобы разрушить дом, но нанести максимум ранений людям, прямо в них.
Темно-красное свечение вокруг кольца Белинда уловила на автомате (значит, у нее нет даже трех секунд, и Иана оттащить она не успеет), а после упала на Роштайна сверху, целиком прикрыв собой.
Когда раздался хлопок, от которого в комнате повылетали стекла, она почувствовала себя так, будто ей в спину, бедра и ноги одновременно воткнули тысячу ножей.
* * *
Кажется, когда носилки с Ианом закатывали в Скорую, а ей настойчиво предлагали поехать в больницу – «девушка, вы истекаете кровью!», – разум Лин был не здесь, где-то еще. Он был где-то, когда ее глаза смотрели на то, как на фоне ночного неба крутятся мигалки – красная и синяя – вестники беды. И она в эпицентре. Кто-то в форме объяснял ей, что вор к моменту прибытия служб безопасности скрылся, что бежать за ним не имеет смысла – данные автомобиля, на котором он уехал, уже помещены в базу розыска.
Ей помнилось, как лязгнула тяжелая дверь медицинской кареты – Иан лежал в ней с закрытыми глазами и дышал через кислородную маску.
С неба валил снег; всю заднюю поверхность тела жгло иголками, но боли Белинда не чувствовала – она не могла выкарабкаться из шока. От того, что предала Бонни. Предала Иана. Предала Мастеров Тин-До и всю их науку своим сегодняшним забытьем… Предала Миру.
Не спасла. Она его не спасла…
Но, может, спасет Джон?
После она цеплялась за кого-то, умоляя отвезти ее к центральному зданию Комиссии – от нее шарахались, как от чумной.
Разбитый сотовый остался лежать на полу в гостиной, недалеко от торшера.
* * *
Все то, что происходило до момента «сейчас» помнилось ей крайне мутно.
Чужой мобильник… Такси. В нем она лежала на заднем сиденье на животе – на задницу сесть не могла. В «Реактор» ворвалась, как пьяный забулдыга, требуя, чтобы к ней срочно вывели Джона Сиблинга.
Сиблинга, судя по тому, что она очнулась лицом вниз на кушетке незнакомого ей кабинета, не вывели.
Она потеряла сознание на пороге? Или ее отключили?
– Где… – прохрипела сразу, как повернула голову вбок, – Джон?
Ей чем-то мазали обнаженную спину и ягодицы сразу двое незнакомых людей в серебристой форме.
– Где я?
Боли, терзавшей ее все это время, не было – ее спины касались чужие руки, и нервы не взвизгивали от ужаса. Пока она лежала в отключке, ее вылечили – навалилось и тут же схлынуло облегчение. Ее вылечили – Роштайна нет!
И отвечать, сволочи, не торопились.
– Слышите? – она резко оттолкнулась от кушетки, свесила ноги и села, не замечая того, что на ней даже нет плавок. – Где Джон Сиблинг?
Тот, который пониже, смотрел не ей в глаза, он смотрел на сережку в ее ухе, причем так пристально, будто та вещала ему неслышные команды. Мужчина повыше молчал и делал вид, что ничего не происходит – он вообще старался на Белинду не смотреть.
– На данный момент Джон Сиблинг занят.
– Занят?! Он обещал мне, – Лин от возмущения задыхалась, – обещал, что я в любое время могу сюда прийти, и он уделит мне время. В любое! СЮДА!
Последнее слово она выкрикнула в бешенстве.
– Позовите его сюда. Сейчас же, слышите? – прошептала с такой угрозой в голосе, будто в ее ухе висела не серьга, а граната. – Позовите!!!
Ей пришлось прождать, полыхая немым гневом, много-много долгих секунд, прежде чем мужчины покинули кабинет, и она вдруг обнаружила, что все это время сидела перед ними голая.
Мастер Мастеров вошел тогда, когда Лин заканчивала натягивать на себя испещренную дырами и залитую кровью одежду, которую нашла в углу на стуле (спасибо, не выбросили).
– Да?
Слово-вопрос прозвучало неожиданно жестко, непривычно для ее слуха.
– Джон, – Лин вдруг едва не расплакалась, сообразив, что стоящий напротив человек практически единственная ее надежда на спасение. – Пожалуйста, помогите ему выжить. Роштайну! Я не успела, понимаете? Я опоздала… У меня был… выходной.
Последняя фраза прозвучала и вовсе глупо – жалкая попытка оправдаться, мол, «лежала пьяная под забором и ничего не соображала».
– Он теперь в больнице, может быть,… уже мертв… Джон, пожалуйста, пожалуйста… – она тянула к нему руки, как к Богу, который, возможно, смилостивится и даст добро на другую, счастливую судьбу. – Пожалуйста, не оставьте меня в беде…
Сиблинг приблизился к ней вплотную, заглянул в глаза стальным взглядом, насадившим ее на кол.
– Тебя я в беде никогда не оставлял.
– Я знаю, пожалуйста, не оставьте сейчас его…
И тишина. А после фраза, повергшая ее в очередной шок:
– За него и его судьбу я не отвечаю, прости.
– Как же так? Но Вы же… можете.
– Не могу, – обрубили ее, – без разрешения сверху.
– Но мне же помогаете?
И вновь долгое безмолвие в кабинете.
– Пожалуйста, что Вам стоит?
– Все. Комиссия не вмешивается в судьбы просто так. Потому что кто-то попросил, – «кто-то». Человек в форме смятения в ее глазах будто не видел. – Мы не караем и не милуем без причины.
– А ранения не причина для помощи?
– Нет.
Белинда временно онемела.
– Но мои… Вы же лечили мои?
– Я тебя учил.
– И потому лечили?
– Да.
– Тоже… с разрешения сверху?
– Тоже.
В который раз за сутки небо превратилось в бетонную плиту, грозящую похоронить ее заживо.
– Значит, Вы не поможете?
Когда в ответ покачали головой, по ее щекам покатились горячие капли-слезы.
– Вы… Вы… Бездушный… робот. Вы просто… – впервые ужасные, но такие правильные слова не находились. – Вы никто… Вы умеете драться, да. Вы можете побить всех и каждого на этом Уровне. Но, знаете, Вы от этого не сделались… достойным.
Куртку, похожую на кусок посеченного паруса с рукавами, она натягивала уже на ходу. И, хлопая дверью, точно знала, что больше никогда сюда не вернется.
Название больницы ее память выудила из непонятных и очень глубоких закромов – «Госпиталь на шестьдесят первой». Именно эти слова произнес в гарнитуру водитель Скорой Помощи, выворачивая от дома Иана.
– Госпиталь на шестьдесят первой, – бросила она первому попавшемуся таксисту, который согласился подобрать пассажирку странного вида.
– Двойной тариф.
– Хоть тройной.
И мужик принялся забивать в навигатор адрес.
Что она скажет ему? Что она вообще теперь может сделать для него?
Ничего. Просто побудет рядом, сколько сможет. Купит любые лекарства, если он еще… если…
На дворе поздний вечер; впереди освещенные окна госпиталя. Скользкие ступени, посыпанные песком и оттого грязные; хлипкая и некрасивая дверь, ведущая в теплый, пахнущий хлоркой после влажной уборки холл.
– Вы к кому?
За столом, не поднимая глаз, сидела немолодая администраторша с некрасивым лицом. Будто не женщина, а пародия на женщину: выпуклые рыхлые щеки, слишком большой нос и такие же большие мясистые губы, давным-давно не знавшие помады.
У дальней лестницы возила отжатой шваброй по сырому мрамору уборщица, звенела металлической ручкой, когда переставляла с места на место ведро.
– Иан Роштайн…
– Не помню такого. Может, еще не зарегистрировали? С документами прибыл?
– Не знаю.
– Вы ему кто вообще?
– Родной… человек.
И сама же подавилась этими словами. Да она ему… убийца почти что.
Бабе за стойкой дела не было до чужих бед, видимо, слишком много их прошло перед мясистым лицом – миллионы встревоженных глаз, миллиарды слез, квадриллионы «тупых» вопросов.
– Дед, – пояснила Лин, пританцовывая от нетерпения. Она купит ему все, что потребуется… Все, на что хватит ее денег и зарплаты… – С резаной раной…
– А, старик с ножевым? – подняла от бумаг круглые глаза женщина и неожиданно сделалась печальной. – Так умер он, милочка. Не доехал до больницы. В машине.
– Как… умер…
Белинда не помнила, как шла к выходу, не слышала, как скрипнула ржавая дверь.
Помнила только, что ночное небо на этот раз показалось ей собственным погребальным саваном.
Рыдала, всхлипывала и кричала она, скрючившись и обняв холодный фонарь, под сочувствующий взгляд курящего на крыльце санитара.
* * *
В эту ночь по грязным подмерзшим тротуарам, по ступеням и пыльным доскам бара ее вела не голова, а ноги. Ноги заводили ее в каждое питейное заведение, встречавшееся на пути, и в каждом Белинда пыталась унять не боль, нет, – пустоту. Она вдруг поняла, что перестала что-либо чувствовать, – умерла внутри самой себя, все еще находясь по злой иронии в живом теле. И ежесекундно ощущать это – пытка.
Она пила все, что ей наливали в низкие и высокие стаканы, в надежде забыться и хоть на пару минут стать снова самой собой – пусть не веселой, но «чувствующей», – но единственное, что просачивалось наружу после каждой третьей (пятой?) стопки, была лишь спазмирующая кишки тошнота. И тогда Лин блевала в недочищенных вонючих публичных туалетах и один раз на улице за углом все того же притона, в который никогда бы не посмела сунуться при свете дня.
Она не видела вокруг себя ни лиц, ни людей, вообще никого. И потому ей было глубоко наплевать на то, где именно выворачивать наизнанку содержимое желудка.
Ей на непокрытую голову, пролетая под лампами фонарей белой ватой, ложился и не таял пушистый снег.
До дома на улице Вананда она добралась лишь под утро: добралась – громко сказано. Кто-то, закрывая питейное заведение, грубо растолкал ее, спавшую щекой на столе, и настойчиво попросил вызвать себе такси. Лин мычала и просилась обратно в сон (вокруг умиротворяюще пахло жидким мылом для полов); незнакомые мужики вновь разбудили ее, когда запихивали в салон автомобиля.
Там, быстро и нехотя трезвея от холода, она кое-как припомнила адрес.
Входить в чужое жилье не хотелось – это не ее дом. У нее своего нет. Это – железнодорожная станция, на которой она почему-то, забыв кто такая, случайно прижилась. Даже выкопала во дворе купель, поставила турники, подвесила бамбуковые кольца. Зачем?
Ах, да, – она кому-то что-то пыталась доказать. Давно это было – в прошлой жизни.
Ее тело после ночной гульбы и чрезмерной выпивки стонало – казалось, что из него вынули мышцы, в вместо них всунули полоски коричневого и мягкого дерьма – дерьма крайне непрочного и непрактичного. С ним внутри ноги держали слабо, а руки постоянно дрожали.
Чтобы хоть как-то прийти в себя, ей пришлось дважды умыться ледяной водой.
Того, чем она занималась теперь, ей всеми силами прошлой ночью хотелось избежать – она думала. Сидела поверх застеленного покрывалом матраса и смотрела в окно, за которым продолжала лететь и вьюжить ледяная крупа. Голова – на удивление трезвая и ясная – выдавала логичные после произошедшего выводы:
• Она больше никогда не сможет вернуться к Бонни. Даже если тот, рассмотрев ситуацию под разными углами, согласится оставить ее в агентстве, Лин напишет заявление на увольнение собственноручно. Она не телохранитель. И, судя по всему, никогда не умела им быть. Хватит.
Горькие мысли о том, что Роштайн умер и сейчас его тело, наверное, лежит в морге (возможно, его вскрывают для уточнения причин смерти), она отпихнула, как настойку с ядом, которую предложила себе же выпить.
Пустое. ПУСТОЕ – думать о мертвом, когда уже ничем не можешь ему помочь!
«Ты могла бы помочь ему найти вора… Вернуть коллекцию».
«Зачем, – вопросила она саму себя с бешенством. – Что это даст теперь Иану? Теперь?»
Ничего. И тема закрыта, ибо месть ради самой мести – гнилая дорога.
• Она никогда больше не сможет и не захочет вернуться в Тин-До. Даже для того, чтобы навестить и выразить свое почтение Мастерам.
• С этого момента и, видимо, навсегда, она не хочет спать и видеть сны. Чтобы случайно не провалиться в осознанный сон и не встретиться с Мирой, которой она хочет смотреть в глаза еще меньше, чем Мастерам. И если она не хочет видеть сны, то ей, вероятно, нужно очень много пить. Или курить что-то крепкое. Или колоться.
Мысль о том, чтобы снова вернуться к медитациям ради того, чтобы отпустить нахлынувшие страхи, казалась ей до абсурда смешной – легким способом отпустить себе самой грехи. Конечно. Все равно, что несмышленой девочке сказать: «Слышь, ты посыпь сверху черного белым, авось никто копоти и не увидит».
Нет, это только снег мог прикрыть дерьмо белизной и сделать всякого своим деянием счастливым. У Лин так не выйдет: можно сколь угодно долго наблюдать за кишащими в самой себе червями, но стыда от этого меньше не станет. Нет, нет и нет.
Тогда что?
Кем она будет с этого момента? Кем работать, как жить, каким образом пытаться взаимодействовать с людьми? Каким образом будет каждый вечер пытаться забыть, как однажды поддалась слабости, а после проиграла все хорошее, что скопила за жизнь?
Она сидела и понимала одно: она больше не может смотреть на воткнутые в песок палочки, она не хочет и не будет больше заниматься спортом. Все впустую? Значит, да. Она не желает по возможности нигде и никак взаимодействовать с людьми: попробовала – не получилось. Надежда на хорошее? Загнулась вместе с вестью о гибели профессора.
К вечеру Белинда пришла к одной-единственной, лишенной всяких эмоций мысли: она желает умереть. Нет, не как истеричный псих, орущий направо и налево о том, что он все ненавидит. Не как гордец, который что-то кому-то пытается «втереть», и не как идиот, который страстно желает наказать себя за проступки.
Нет, она просто лишилась сил и не желает двигаться дальше. Быть мертвым внутри живого тела – это не жизнь. Смерть при жизни. То, что ее тело еще движется, вероятно, ошибка.
Только как быть с тем, что она, получая сертификат бойца, дала клятву? Как бишь она там звучала: «Я – человек, зовущийся Воином и обладающий навыками и знаниями атаки и защиты, клянусь использовать их для помощи слабым и нуждающимся, клянусь оберегать и хранить покой близких, клянусь следовать пути сердца и быть человеком слова. А так же клянусь, что никогда и ни при каких условиях не наложу на себя руки…»
Черт.
Говорила?
Говорила.
Тогда как быть? Жить не вариант. Умереть так просто не выйдет. Что же делать?
Очередная ловушка.
Лин надеялась, что это ловушка на ее пути – последняя.
* * *
– Все, сдалась твоя девка. Чего ты хочешь – отправить ей любви? Тогда я буду вынужден добавить ей же стыда, – не унимался Мор, наблюдая за непроницаемым в этот момент лицом Богини Любви. – Она уже не выдержит стыда, она его уже не выдержала, разве не видишь?
– Я не собираюсь посылать ей любви.
Белинда так и сидела на матрасе, привалившись к стене. Снаружи стемнело; в доме ни звука. За окном с почти неуловимым шорохом наслаивались друг на друга, образовывая первый слой, которому не суждено растаять, снежинки.
– Зачем мы здесь? Она сдалась.
Лин не слышала гостей. Весь ее вид говорил о том, что она вообще более никого в этой жизни слышать не желает.
Мира, глядя на нее, покачала головой.
– Жаль, что она пока не знает, как много хорошего принесет ей плохое.
– Они никогда этого не знают. Только и умеют, что костерить себя и судьбу. А попробовали бы хоть раз взглянуть сквозь свое сраное, раздувшееся до размеров кита эго, и стало бы ясно, что ими только и правит, что «я-мне-мое-еще-мне-дай!». Ах, да, «мне же больно, мне же стыдно», мне-мне-мне…
Последние слова человек в пиджаке выплюнул с такой неприязнью, будто они откровенно горчили.
– Смотреть на мир сквозь собственный эгоизм и не замечать его – это высший пилотаж. И ты это знаешь.
– Она не умеет!
– Но у нее еще есть шанс научиться.
Мор осклабился:
– Она решила умереть.
Женщина с волосами, убранными в красивый узел, приподняла бровь:
– И что? Это не значит, что она сдалась.
– Сдалась! А ты слепая дурочка, если этого не видишь!
– Я знаю, что ты меня любишь…
Мор смущенно заткнулся.
Мира вернулась к изучению Белинды – не ее внешности, но сердца.
– Она не сдалась. Она просто боится не чувствовать. Верно ощущает, что эмоции – их главный ключ, а, потеряв его, по судьбе с улыбкой не пройдешь.
– И? – мужчина в костюме нетерпеливо перетаптывался на месте. – Добавить ей стыда после твоей любви?
– Нет.
– Тогда какого черта…
Он не договорил – его перебили:
– Я буду действовать через подставное лицо, – Богиня Любви, приняв решение, просветлела лицом. – Сейчас мы пойдем к разносчику газет и позаботимся о том, чтобы завтрашний визит на это крыльцо мальчишка не проспал. Пусть бросит сюда «Вестник Нордейла», а заодно и брошюру «Рекрут».
– Эй, ты, дама в платье…
Дама в платье уже развернулась и зашагала к выходу – но не через дверь, а через стену.
– Если ты действуешь через подставное лицо, то и я должен действовать через подставное лицо, так?
– Верно.
Их голоса стихали по мере того, как гости удалились.
– И где я, по-твоему, должен теперь искать это подставное лицо?
– Ты же Мор? Ты и решай.
– Вредина. Поняла? Ты – вредина. И морс твой ягодный я сегодня не пью.
От женского смеха снежная крупа над палисадником на секунду окрасилась радужными цветами. Окрасилась – и вновь стала белой.
* * *
Белинда смотрела на плавающие в миске с молоком разноцветные веселые колечки и никак не могла понять, зачем купила именно такой завтрак? Сухой, без пользы для тела и со вкусом синтетического сахара и консервантов. Обалдела?
И сама же себя обрубила вопросом: «Каково это, чувствовать себя «обычной»? Не лучше других, не умнее – а-ля: «посмотрите на меня, я училась в Тин-До…»». Оказывается, она привыкла к удивленно-восхищенным взглядам тех, кто видел ее боевой сертификат. Привыкла, что они (не они, но их отношение) моментально менялись: ой, оказывается, передо мной не обычная страшненькая девчонка, а «кто-то».
Именно. «Кто-то».
До позавчерашнего дня.
Теперь слетели гордость, спесь и превосходство, обнажив под собой тот же тощий и полусгнивший от вечной неуверенности костяк. Знакомьтесь: Белинда Гейл…
Колечки качались в ложке, как разноцветные спасательные круги в белом море. Лин поняла, что находиться в момент «сейчас» стало ее привычкой – даже плавая в неприятных мыслях, она продолжала отчетливо видеть комнату: сероватые стены, черный деревянный пол, уползающий за дверь шнур от музыкального центра.
Жрать намоченный сухой завтрак не хотелось.
Ей вдруг вспомнилось другое: укрытые по утрам туманом верхушки холмов, прохладный ветер, обитающий между соснами, лоснящееся лицо повара и запах тушеных овощей, расползающийся по всему нижнему этажу. Тин-До. А следом тот момент, когда из «никто» она сделалась «кто-то», когда в руки ей перекочевал документ, подписанный Шицу, когда далеко не старый, спокойный и тихий голос Мастера давал заключительные наставления:
«Пройденный Путь никогда не конец. И не цель. Цель – двигаться и жить, замечая все, что даровали нам небеса: большое и малое, красивое и некрасивое, важное и неважное. Но тебе уже известно, что неважного нет. Теперь ты – воин. Самая доблестная смерть воина – смерть в бою, но пусть тебе не доведется ее испытать. Живи мирно и, зная о боли и смерти, дари радость и мир всем, с кем соприкасаешься, – это и есть цель. Вечная. Навсегда…»
Веки уже начало щипать от слез, когда ум холодно и рационально, как мясник на фабрике, вдруг выбил из туши общего текста кость-фразу:
«Доблестная смерть воина – в бою…»
Ну, конечно… Как все просто. У нее есть шанс умереть, и не просто умереть, а с пользой и доблестно. В бою.
Где найти бой?
Тарелка была отодвинута в сторону так резко, что молоко плеснуло через край на скатерть; Белинда, глянув на него, нахмурилась.
И где найти достойного противника, чтобы бил, не играя, но по-настоящему?
Мысль о рингах показалась ей отвратительной – там «зрелище», там умереть невозможно. Ей нужна… война. И желательно, чтобы противники сильнее, чем она… Но где?
Да уж, вопрос без шуток, когда у тебя такой «диплом».
Ей бы «войну», фронт, какую-нибудь границу. И чтобы лезли через нее не люди (убивать людей душе никак не хотелось), а твари – вот бы такие же, как у Джона в Пантеоне Миражей…
Сказка.
Но сказка ли?
И вспомнилось вдруг, как этим утром она дважды (когда ходила в магазин и когда возвращалась из него) наступала на крыльце на тонкий журнал. Что на нем было написано?
Фокус памяти навелся в прошлое, словно объектив кинокамеры. После приблизил изображение, увеличил резкость и прочитал одновременно с шевельнувшимися губами:
– Рекрут.
Лин моментально поднялась со стула.
Действительно, «Рекрут».
Кто и зачем забыл его на чужом крыльце? Сама точно не выписывала… Ай, важно ли? Важно, что забыл.
Теперь она внимательно листала его и вчитывалась в мелкий текст так настойчиво, будто между строк ей была обещана награда.
«Охранники, телохранители, наемники, тренеры, работники оружейного зала, тира, спортивного центра» – все не то, мимо. Спокойная постоянная работа не нужна, опасная разовая тоже. А везде категории D0, D1, D2 – ерунда какая-то.
Ноль, один и два означали, что опасности либо вовсе никакой, либо крайне низкая.
Низкая ей не нужна.
Неужели нигде нет по-настоящему очень сложной работы? Чтобы с высоким риском? Чтобы на грани выживания?
Крайне разочарованная кучей предложений категории «ноль» и «один», Лин с раздраженным вздохом перевернула последнюю страницу и почти сразу же наткнулась на странное объявление, занимающее почти четверть страницы:
«В опасную зону (Уровень BF) для защиты периметра зоны требуются квалифицированные наемники. Контракт: один год. Оплата: двести пятьдесят тысяч».
От удивления она присвистнула – сумма за год выглядела очень внушительной. Нет, деньги ей не интересны, однако, за что же столько платят? Тем более, платит, похоже, Комиссия?
Все вопросы пропали, стоило Лин отыскать глазами категорию сложности «заказа» – D5.
И она глазам своим не поверила – D5! Максимальный уровень сложности, редко совместимый с жизнью – то, что нужно!
Журнал отправился в сторону лишь для того, чтобы на его место поместился блокнот для записей. Зашуршал по странице, бетонируя адрес в памяти, карандаш.
* * *
– Слушай, ты со мной заигрываешь, что ли? Вот я думал, что ты – Богиня, а ты, хоть и Богиня, все равно женщина. Я знал, между прочим!
Мор кипел. А на него смотрели так хитро и улыбались так ласково, что он вдруг почувствовал в области груди щекотку. Обычно там он не чувствовал ничего, кроме злобы и гнева (ну, еще покоя, когда не работал), а тут вдруг закралось в одеревенелое сердце что-то новое.
И он подвис.
Мира тут же воспользовалась моментом:
– Ну, чего тебе стоит использовать «месть» не где угодно, а тут?
– Ты мне уже начала советовать, где мстить? Может, и всю работу за меня сама начнешь делать?
В ее ласковых темных глазах просительное выражение, звучащее на языке людей: «Ну, дорогой!».
Дорогой, как же… Мор поперхнулся.
– Ты хочешь, чтобы я пристыдил девку? Чтобы она передумала?
– Нет, я хочу, чтобы ты пробудил алчность у этого мужчины.
Алчность, похоть, ревность, отчаяние, гнев – ему было все равно, что пробуждать. Мужчина в пиджаке неприязненно взглянул на человека, которого выбрала «для мести» Богиня Любви.
Черт подери – она уже выбирает за него!
Но щекотка в груди делала свое дело – Мор занервничал. Откуда взялось это новое чувство? Все свои он давным-давно знал наперечет.
– Почему алчность?
– Потому что сейчас в нем сидит страх, и этот страх говорит ему: «Что сделает с тобой начальство, если узнает, что ты принял в ряды бойцов женщину? А если выговор, если уволят?» А алчность заставит вспомнить его, что с каждого принятого новенького ему платят хороший процент, который позволит погасить кредит…
– Понял, понял, – замахал рукой Мор и вдруг почувствовал себя всесильным. Его просит женщина. Богиня. – Сделаю. Но тебе не кажется, что это ты уже должна стать черненькой, а я беленьким? Ну, вот хоть пальчик твой уже должен почернеть, манипуляторша…
Мира смеялась так, что вокруг таяло время, таяли все беды и проблемы. И он – пусть всего на короткую секунду – действительно показался себе «беленьким».
* * *
Белинда с каждой минутой раздражалась все явственнее. Этот мудак (мудаком оказался сидящий за столом парень в белой футболке с тщедушными плечами и слишком большой головой) продолжал мяться: и отказывать ей не отказывать, и брать не брал. Утомил.
– Вы – женщина…
– Я – боец. И у меня полно бумаг, доказывающих, что я отлично умею драться. А в вашем уставе имеется запрет на прием женщин? Да? Покажите мне его? Или я напишу петицию в Комиссию!
Она блефовала. Она знать не знала, кому и что требовалось писать, чтобы повлиять на этого глиста в футболке.
Но «глист» вдруг задумался. Крутил-крутил в пальцах ручка, а после в его глазах будто включили лампочку – просветлел. Сделался хитрым, заинтересованным и сопротивляться стал будто бы для приличия. Наверняка подумал о какой-то пользе для себя.
– Послушайте, зачем туда даме? Вы знаете, какой там уровень опасности?
– Знаю.
– И все равно желаете туда попасть?
Теперь в голубых глазах парня, имени которого она не знала, ясно читалось: «Ну, раз ты такая тупоголовая курица, мне не остается ничего другого… Я предупредил».
– Хорошо, – не то выдохнул, не то промычал, – я подготовлю бумаги. Приходите завтра к одиннадцати, я провожу вас до портала. Перед этим подпишете электронный договор, укажете в нем свой счет. Туда вам переведут деньги за тот период, который вы пробудете на Уровне. Если (сдохнете)… умрете раньше, деньги все равно поступят. Поэтому, лучше напишите завещание.
– Напишу.
– Я серьезно.
– Я же сказала – напишу.
– Тогда все. До завтра.
Лин уже было приготовилась уйти, когда надумала спросить:
– А брать с собой туда что? Какое-то оружие, вещи?
– Ничего, – парень от долгой беседы устал. Все, уже решил тягостную дилемму, в которую попал, увидев на пороге женщину, но теперь его внимание влекли другие дела, а гостья все еще находилась в приемной. – Оружие получите на месте, комплекты одежды тоже.
– А личные вещи – предметы гигиены? Обувь?
– Это можете купить. Не полагаются.
Покидая душную комнату, она чертыхалась. Хорошо, что спросила. А если бы нет?
И себе же ответила: «А есть ли разница в чем помирать?»
В Нордейл пришла зима.
Улицы подмерзли; проскальзывали на светофорах автомобильные покрышки ретивых, спешащих побыстрее тронуться с места, водителей. Уже не таял снег, и рано темнело. Совсем скоро по всему городу зажгутся гирлянды – те самые, удивительные, которые появляются в одночасье (и никто не знал, кто же их развешивает); завращаются в окнах витрин на нитках снежинки. В зимнем парке зальют чудесный ровный каток, зачиркают по его поверхности лезвия на ботинках держащихся за руки влюбленных; толпа заспешит по магазинам – выбирать подарки. Скоро.
Ей вспомнился прошлый год – Новый год в Тин-До – мирный, яркий, не омраченный думами о тяжком. Тогда ей казалось, что во внешний мир она выйдет совсем другой – наученной, мудрой и неподвижной, как дремлющий кит, которого более не касаются вселенские проблемы.
Ошиблась.
Белинда шагала по тротуару осторожно – не рифленые подошвы летних кроссовок по ледяной корке легко проскальзывали.
«Черт, я не спросила про погоду на BF. Тепло там? Холодно?» А следом снова мысль про смерть – она там ненадолго, нечего беспокоиться.
Последний день здесь, в Нордейле. На свободе, с людьми. Может, передумать?
Нет, не передумает. Ей потому и сделалось легко, что она здесь в последний раз. Пока она здесь и сейчас, она в безопасности, потому что в сейчас нет страхов – есть только умиротворение. Но чуть позже она соскользнет, погрузится в воспоминания, даст волю думам, и все – заснула наяву. И тогда ее съедят кошмары.
Уж лучше она прогуляется по улицам. Прикупит новый удобный рюкзак и одежду, выберет для себя новую обувь, подумает о личных и необходимых вещах там, где никому ничего не дают. Зачем давать, если высокая текучка? А там в любом случае текучка – если D5. По-другому быть не может.
На сегодня у нее есть дела: помыть перед уходом дом, вызвать в памяти всех, кого любила, поблагодарить, попросить прощения. В общем, попрощаться.
«А как быть с ключами?»
Мысль эта будто отключила ноги, и Белинда замерла аккурат напротив вывески «Ключи/Чипы/Замки – быстро и недорого».
Если повезет их Джону, то тот может спросить ее о планах. Может прознать о ее решении, а после вмешаться, запретить.
Ну, уж нет. Ключи ему она не повезет – положит снаружи под коврик. И если их найдет не Мастер Мастеров, а кто-то другой, то будут уже не ее проблемы.
Неверное решение, неправильное. Но похожее на мяуканье взывание совести она придушила в зародыше.