Глава 9

Что-то изменилось в Лин после посиделок у костра. Если раньше она окидывала фигуру Бойда взглядом вскользь, то теперь залипала на нем глазами, как муха на меду. Украдкой рассматривала черты лица: губы, нос, подбородок, короткие, будто опаленные, но густые ресницы. И рот ей нравился больше всего – каким ей показался бы их поцелуй? Понравился бы?

И сама же себя ругала – так не делается! Отношения с такого не начинаются, потому как сначала ухаживания, знаки внимания… И сама же рубила – ага, конфеты в лесу! И вообще, кто ей навязал стереотип о том, как именно должны развиваться отношения? Почему как раз не с этого – не с секса? Потому что женщина, желающая сначала секса, – это стыдная женщина? Проще говоря, шлюха?

«Да сколько можно верить чужим языкам, а не собственному сердцу?»

А сердце к Бойду тянулось.

Вот только Уоррен теперь ускользал. С их разговора шел второй день, а у нее все не появлялось возможности задать ему главный вопрос – «когда идем в улей?»

Стоило им остаться у костра одним, как коммандос тут же (конечно же, под благовидным предлогом) ускользал. То навестить соседние лагеря, то отлить, то посуду помыть. И, понятное дело, когда Лин моментально кидалась к роднику, чтобы присоединиться к мытью посуды, Уоррена у камня уже и след простывал.

И она кипятилась: что за идиот? Ведь дело же предложила! В конце концов, не сам ли намекал, что желал бы во всех смыслах «пообщаться»? А теперь этого самого общения избегал.

Хотя ведь смотрел на нее. Смотрел так, будто уже проникал внутрь, – Белинду все чаще кидало в жар.

И от этих взглядов мысли ее окончательно запутывались.

Почему не идет на разговор? Почему стал избегать?

Мужики балагурили о своем: кто бы что сейчас пожрал, на что потратил деньги, если бы вышел прямо сейчас – «кто, что, да, как…»

Лин оглядывалась по сторонам, хмурилась, потому что Бойда не было рядом, и кусала губы.

Вечером напали. Навалились так внезапно, что почти застали врасплох – впервые никто не услышал от тварей перед атакой ни звука. Отбились потом, кровью и большими усилиями – настроение у всех синхронно упало.

Чену зацепили за руку, Олаф и Белинда отделались испугом, Фрэнки потерял клок волос и теперь отчаянно матерился. Бойду оцарапали плечо.

И она впервые увидела его торс без одежды. Крепкий, поджарый и мускулистый. Да, весь испещренный старыми отметинами от чужих зубов и когтей, но оттого не менее привлекательный. И поняла кое-что: не важно, с чего все начинается, чем продолжается и чем заканчивается. Важно – тянет ли? И если да, не нужно ни себе, ни другому об этом врать. Жизнь научила.

Незаметно для других, поднялась, нацарапала на листке «Жду тебя у старой сосны» и бросила скомканный клочок Бойду в палатку.

Найдет. Прочитает.

Сама же сделала вид, что отправилась по нужде. И у кустов свернула направо.

Старая сосна – лучший вариант. Это кряжистое дерево, старше и толще других, стояло в чаще, в относительно безопасном месте, почти у самой дороги.

Над головой смеркалось. Еще час, и прилетят москиты, но пока тихо. Этот сумеречный час ей особенно нравился – синий и прозрачный. Когда лес еще не темный и страшный, как ночью, а с примесью загадочности, когда все цвета – зеленый и коричневый – становятся голубоватыми. Миллионы оттенков ультрамаринового; пахнет влажным мхом и немного грибами. Белинда видела эти грибы – белые, на тонких ножках. Фрэнки учил, что несъедобные.

Шаги послышались тогда, когда она начала терять терпение.

«Не прочитал? Вдруг до полуночи не прочитает?»

А теперь переполошилась, вдруг впервые задалась вопросом: а сама-то знает, для чего позвала?

Знает… наверное.

Ничего, разберутся.

Бойд пришел хмурый, на Лин взглянул исподлобья. И вдруг заговорил сам:

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – когда пойдем, – и сам же хрипло ответил: – Я не готов туда идти.

Белинда растерялась.

– Почему? Соберем всех…

– Вот потому и не готов. Все, кого мы соберем, погибнут. А людьми ради своей свободы я рисковать не готов.

– Почему погибнут? Ведь все – отличные бойцы…

– Много ты знаешь?

Уоррен поджал губы, сделался вовсе неприступным.

– Забыла, что я провел здесь годы? И я знаю то, чего не знаешь ты.

– И чего я не знаю?

– Того, что твари с каждыми ста метрами вглубь, становятся сильнее. Я разбил лагеря на точках, где они слабее всего, – потратил месяцы, чтобы их отыскать. А если в лес углубиться хоть на километр, ты этих червяков по силе не узнаешь – они тебя вместе с ножами сожрут.

Она молчала. Не ожидала такого поворота событий.

Бойд же пыхтел, как озлобленный пес, – желал расставить все точки над «i».

– Решишь считать меня трусом? Считай! Но людей я на смерть не поведу!

И он развернулся, чтобы уйти обратно к костру.

Она поймала его за руку.

– Стой…

– Чего еще?

Белинда вдруг растерялась, оробела и осмелела одновременно, поняла, что сейчас сделает то, чего никогда не делала раньше, – пригласит мужчину. Ведь не зря же так тщательно после боя плескалась в ледяном ручье – жаждала быть почище. Совсем чистой. И в новых плавках.

– Я… – язык отказывался выталкивать наружу слова, но Лин пересилила волнение. – Я соскучилась по горячему и крепкому… мужчине.

И испугалась, замерла.

Неужели уйдет? Оставит?

Но Бойд не ушел. Она даже в темноте увидела, как расширились у него зрачки – как у наркомана в предвкушении дозы. И он не стал ничего ни говорить, ни переспрашивать. Вытянул вперед руку и взял Белинду за шею, как кобылу, чтобы не сбежала. Поцеловал жестко, жадно и властно. Да, грубо, но настолько возбуждающе, что у Лин в башке вдруг столкнулись галактики – ее повело, как пьяную. Она зашарила пальцами по его шее, затылку, коротким волосам, не удивилась, когда ей проникли под кофту, принялись тискать грудь.

Замычала. И ей тут же закрыли ладонью рот.

Верно, у костра все слышно…

Ей хотелось быстрее – впервые в жизни хотелось быстрее, – и потому ширинку Бойду расстегнула она сама. А он не стал церемониться с ее штанами – сдернул их вниз, позволил выступить из штанины одной ногой, чтобы развести бедра в стороны, а после втиснулся с таким напором, что она вновь застонала. Правда, тут же прикусила себе губу.

Ее тискали, ее трахали, ее держали за волосы, а она ног не чуяла от счастливого кайфа – раньше просила бы медленно и в комфорте, а теперь плевала на лес, на шершавую кору за спиной, на то, что без предварительных ласк. Бойд работал, как заведенный: вбивался в нее быстро и глубоко, вжимал в дерево так, что она почти задыхалась, все наращивал темп…

А потом содрогнулся. Вдохнул хрипло, постарался не издать ни звука, и только ее лоно чувствовало, как спазмирует внутри перенапряженный член.

Она держала его, пока он не расслабился. Не выдохнул, не оплыл, как потекший воск, не выскользнул изнутри.

Стемнело. Лица не было видно, но она чувствовала каждую эмоцию Уоррена. Что ему неудобно, что сейчас придется либо шутить, либо оправдываться, как-то извиняться за то, что отстрелялся так быстро, что не «позаботился» сначала о женщине…

И быстро закрыла ему рот пальцами.

– Т-с-с-с… – выдержала паузу в несколько секунд, затем совершенно искренне добавила: – Ты обалденный. И я еще приду к тебе сегодня ночью.

Командир, как готовый быть побитым и прогнанным волк, расслабился. Прижался к ней лбом, кивнул:

– Я буду ждать.

После звякнула пряжка его ремня.

* * *

(Conjure One Featuring Poe – Endless Dream)

Он ждал ее, как нетерпеливый пацан. Принудительно сменил на посту Чена, едва ли не пинками вытолкал его, желающего поболтать ни о чем, спать. Специально не шумел у костра, чтобы все поскорее заснули – готов был залить им пойло в глотки, а после сутки сражаться в одиночку. Лишь бы пришла…

Когда из ближнего тента показалась та, кого он ждал, Бойд едва не размурчался, как тигр.

Она не потребляла его – она давала. Насаживаясь на него и стараясь не слишком сильно шуметь, она не забывала постоянно целовать его. Гладить по щекам, подбородку, волосам.

Бойд не помнил, кто и когда в последний раз гладил его по волосам. Ему казалось, что с ним не трахаются, что его любят. На самом деле любят. Он оттаивал не только телом, но душой, он оживал.

И даром, что в штанах и кофте она выглядела пацанкой, – под его руками она оказалась настоящей женщиной с гибкой фигурой, нежной грудью, очень чувствительной кожей. Он ощущал ее, как продолжение себя. И понимал, что не может разжать пальцы и выпустить ее запястья.

– Выйдем. И бросишь? – шептал ей в губы.

– Бросить такого мужчину? Никогда.

И почему-то верил ей, не чувствовал лжи. Хотел лишь глотнуть ласки, а теперь требовал все больше, не мог напиться. Знал, что не должен просить, но чувствовал – загнется теперь. Не телом, так душой.

– Я теперь не могу туда пойти, понимаешь? Совсем. Не могу… тобой рисковать.

Они продолжили этот разговор позже, когда под утро лежали, обнявшись. Давно прогорел и перестал трещать костер – за ним сегодня никто не следил.

– Мы должны туда пойти.

– Не могу, Лин… Не могу, – и впервые позволил себе открыться. – Я боюсь.

Долго смотрел на тканевый потолок над головой.

– Неужели ты не боишься? Совсем страха нет?

– Страхов вагон, – отозвались тихо. – За всю жизнь не разгрузить.

– Вот видишь…

– Вижу. Только вижу и другое: ты и я – мы пока живы и здоровы. И, значит, должны попробовать – пусть без остальных. Вдвоем.

– Дуреха.

– Ты загнешься здесь, я чувствую. Ты пока силен, но душевно на исходе.

– Теперь со мной ты…

– Это не изменит… ничего не изменит. Мы должны попробовать выйти отсюда вдвоем. Ты знаешь.

Он знал. Знал каждое слово, которое она говорила, чувствовал его и был с ним согласен. И все же не мог решиться.

– Давай выждем три дня. А там решим. Дай мне подумать.

– Три дня…

– Три дня.

– А после пойдем.

Уоррен не ответил. Наверное «пойдем», но как же тяжело, как страшно. Он ни за что и никогда больше не хотел бы рисковать именно ей – Белиндой.

Но что ей сказать: «Давай жить здесь?» Конечно, нет.

– Если мы умрем, Гейл… Они не выживут тоже.

– Значит, мы не должны умереть. Вот и все.

* * *

В Тин-До она искала это состояние. Гонялась за ним, пыталась подловить, делала вид, что вовсе не заинтересована в нем, но всегда, каждую секунду надеялась его поймать.

А поймала здесь, в Черном Лесу. Состояние покоя и безмятежности.

Он сказал «три дня», и она теперь проживала их – каждое мгновенье, как последнее и единственное. Видела копоть на котелке, блестящую росу с утра на провисших боках палатки. С удивительным для нее самой счастьем вдыхала запах отсыревших бревен, принесенных из леса Олафом, с интересом рассматривала, какие у него большие и широкие ногти. На удивление чистые там, где для чистоты нет никаких условий.

И утренняя каша задалась на славу – Белинда колдовала над ней почти полтора часа. Чтобы не привычная «шпаклевка», а настоящее мясное ризотто с приправами, сушеным стеблем порея и укропом.

Мужики облизывали ложки так, что те блестели. Фрэнки и Чен съели по две порции, Олаф утрамбовал в себя три. Попросил на обед такую же – «если, конечно, можно». Белинда радостно улыбнулась.

Командир уже с утра убежал по делам – ему завтрак оставили в закрытой посудине сбоку на жердине, чтобы теплый; Лин собрала у всех миски, отправилась к роднику. Слышала, как развалился на бревне Олаф, сказал, что такая жизнь ему по душе.

Словно почуяв, что придется к месту, выплыло из-за облаков и распустилось солнце.

Когда шумят над головой ветки, когда поют в кронах птицы, а рядом журчит вода, и не подумаешь, что этот лес особенный. Просто лес – сосновый, пахнущий хвоей. И в нем такие же, как и везде муравьи, паучки, гусеницы… Даже дятел где-то стучит.

На дне ручья янтарным ковром лежали листья; стыли в воде пальцы.

Бойда она услышала еще издали – быстро оглянулась, убедилась, что он. А после подумала о том, как это здорово вдруг заволноваться о том, как ты выглядишь. Вспомнить, что у тебя есть абрис лица, прическа, фигура, на которую сейчас кто-то смотрит. И специально, чтобы подразнить, встала на четыре конечности – «к лесу задом», – принялась полоскать в ручье ложки.

Тот, кто пришел, опустился с ней рядом. Сначала смотрел, после принялся поглаживать горячими ладонями ягодицы, затем водить пальцем по промежности. Аккуратно водить, с толком.

Белинда почти моментально вскипела. Уоррен действовал на нее, как зажженная спичка на фитиль: когда тот занялся, уже не остановить. И хорошо, что сегодня она надела эластичные штаны… С нее их стянули тогда, когда ощутили, что готова. А после, тугой и горячий, Бойд вошел внутрь, распер ее в стороны, навалился. И она задвигалась резво и быстро, как будто стараясь убежать, а на деле лишь плотнее насаживаясь на то, чего ей так долго недоставало внутри, – на своего мужчину. Они более не ощущались ей разными людьми, но одним целым.

Белинду словно включили. Включили как человека, как женщину, и теперь она каждую секунду желала быть ей – женщиной.

Если бы он не дотянулся до ее промежности рукой и не начал нежно ласкать ее пальцами, то закончил бы первым, но тут, совершенно очарованная напором вкупе с нежными поглаживаниями, взорвалась Лин. Да так, что Бойду снова пришлось зажимать ей рот. А после она вялая и размякшая, пыталась распластаться прямо на земле у ручья.

– Эй, они сюда в любой момент придут! – шипел Уоррен.

– Дай мне полежать, – смеялась та, кто теперь походил на кусок талого мармелада.

– Давай полежим не здесь…

И ее куда-то понесли. Донесли до маленькой поляны, уложили на траву, и Лин долго смотрела на видневшееся над головой небо – голубоватое с белыми облаками. Шумели от ветра листья лип, качались из стороны в сторону негибкие стволы.

– Скажи, я красивая?

– Очень.

Рубашка на ее груди снова была расстегнута, и вставшие соски ласкал ветер, но Белинда больше не стеснялась наготы.

– Как хорошо мне… Хорошо, Бойд.

Теперь она привыкла носить с собой чистый платок и флягу с кипяченой водой, чтобы, если что, подмыться. И балдела от чувства, что можно вот так… в любой момент…

– Иди ко мне…

– Я тебя сотру.

– До адова заката не сотрешь. Хочу тебя, иди…

И Бойд перекатился на нее, зажал лицо между ладонями, втиснулся во влажную глубину, как к себе домой.

– Женщина… Создатель, помилуй… Вот не ожидал испытать такого счастья.

Она думала об этом позже – о том счастье, которое так остро ощущали они оба. Почему так, слепяще, почти болезненно, до нереальности ярко? И пришла к выводу: потому что в Лесу. В Нордейле размякшей была обстановка и люди. И эмоции их, соответственно, были размякшими – не у всех, но у большинства – энергия города настраивала. Но тут, в Чернолесье, где балом правила старуха с косой и каждая минута могла стать последней, их счастье засияло, как рванувшая в атомном взрыве планета, породившая новое светило.

Их собственное солнце.

И мир сдвинулся. Был Лес, а стал почти дом родной. Просто люди стали вдруг друзьями, чумазые котлы сверкающей посудой, отвратный спирт Фрэнка дорогим и изысканным шампанским, чтобы отпраздновать единение.

И Лин больше не хотела разъединяться. Пусть у нее будут эти три дня.

А потом они выиграют самую главную битву своей жизни.

В обед она наварила суп – да какой! Выгребла из ямы старую картошку, обжарила на крышке котелка в сале из банки жухлый лучок, всыпала в него по щепотке порошка из понравившихся ей по запаху пакетиков, бросила полкружки риса… Олаф ходил кругами, гладил голое пузо и стонал – сияли на его каске начищенные рога.

– Женщина, что ж ты делаешь? Ты сюда сейчас всех наемников запахом привлечешь…

– Ага, и всех тварей заодно, – бубнил Фрэнки, прихлебывая алкоголь.

– Эй, ты зачем все время пьешь? – впервые беззлобно спросила его Белинда.

– Зачем? А зачем пьют вино? Из-за вины, понятное дело. Топят…

– Да, несчастная любовь у него. Пришел сюда «топиться», – хмыкнул усач, – да все никак утонуть не может.

– Ты, смотри, в супе не утони.

– А мне супа-то тут – на глоток!

– Тебе точно… Не прокормишь.

– А тебя не «пропоишь».

Белинда их не слушала. Она была счастлива – жила в настоящем моменте. Помешивала суп, смотрела, как поднимаются со дна пузырьки, как сидит на кончике старенького ножа блик от солнца.

Где-то здесь был тот, к кому она шла всю жизнь, – Уоррен Бойд. Она вдруг как никогда ясно ощутила это теперь.

Все шаги, все километры… они все были к нему.

И она, наконец, пришла.

К вечеру она отправилась к вагону, села на крылечко, долго смотрела на свою ладонь.

– Спасибо, Мира.

Качалась рядом со ступенями трава с высокими стрелками-кисточками в небо – щекотала брюхо ветру.

«Спасибо, что привела меня к нему».

Угасал закат; если зазвонит колокол, она услышит. А пока есть момент – такой, который ей бы растянуть в вечность.

– И тебе, Мор, спасибо…

«Что учил про гордыню». Кажется, она впервые поняла, как это здорово, если засунуть ее себе в задницу. Как легко и здорово на душе становится.

– Спасибо вам обоим.

* * *

– У меня белый пиджак! – хохотал и носился по поляне, как пацан, Мор. Иногда останавливался и оглядывал себя вновь. – Ты видела, у меня белый пиджак! А мне ведь идет!

Мира смеялась рядом с ним, развевались мягкие волосы – у Богини Любви на платье вдруг обнаружились черные бархатные полоски и черная шнуровка. И в унисон им черные туфельки.

– Мадам, вы великолепны!

– Нравится? Как необычно!

– Замечательно просто…

Чуть поодаль на крыльце сидела девчонка, которая больше не пыталась переделать мир, а принимала его таким, каким он был, – целым.

– А можно пригласить Вас на танец?

Мор коснулся рук своей спутницы, осторожно притянул ее к себе. Заглянул в глаза, прошептал:

– Любовь, как это здорово… Когда ты способен любить… я немножко белый внутри…

– А у меня внутри чуть-чуть страха, – отвечали ему, – и это так здорово.

– Здорово?

– Да, немножко стыдно и волнительно. И так по-настоящему, как будто я человек. Послушай, да они ведь должны быть счастливы… Когда есть тьма, свет сияет ярче. Я не знала.

Мор впервые не хотел говорить.

Он танцевал, он двигался, он любил. И будто впервые жил. Вдруг понял, что трава зеленая, и это прекрасно, небо синее – и оно идеально. Вдруг впервые простил людей за грехи, хотя и не знал, что обижен на них.

– Мира…

– Мор.

– Давай отныне будем так делать, а?

– Как?

– Не по отдельности, как раньше, а вместе? Чтобы они, как эта Белинда, приходили к гармонии. Давай, а?

Он смотрел на нее с трепетом, как мальчишка.

– Давай.

И он прижался к той, с кем танцевал, лбом. И душой.

* * *

(Lara Fabian – Intoxicated)

Бойд пришел к вагону, когда стемнело. Не стал рычать «куда пропала?», хотя было видно, что искал, – просто опустился рядом на ступени, достал из кармана самокрутку.

– Ты куришь?

– Курю иногда. Если хочется.

Ей протянули сигарету, но Лин качнула головой – не сейчас.

Уоррен закурил. Луна осветила их фигуры, фанерные стены хлипкого штаба, поросшую колею. Короткая трава казалась иссиня-пепельной.

Они синхронно удивлялись одному и тому же – как получилось, что встретились здесь, в Лесу? И в городе друг друга навряд ли отыскали бы за жизнь, но в Чернолесье? Оба непостижимым образом подошли к последней черте, чтобы вдруг обрести казалось бы ненужную надежду. И оба боялись предполагать, что будет дальше. И каким будет их «дальше».

– Знаешь, что мы сделаем первым делом, когда выйдем?

Белинду особенно порадовали два слова: «выйдем» и «мы».

– Что?

– Надерем жопу твоему мудаку Килли.

Она хмыкнула.

– А стоит ли?

– Конечно.

– Думаешь, сама не могу?

– Не в том дело.

– А в чем?

Ее спутник замялся. Долго смолил молча, глядя вперед. Затем пояснил:

– В том, что ты женщина. И, значит, нуждаешься в защите.

Ей вновь сделалось тепло, хоть ночь остывала все ощутимее.

– А как быть с тем, что я женщина, которую учил бою Джон Сиблинг?

– Все равно женщина. Баба.

– Клуша, курица, – Лин рассмеялась.

Бойда не переделать, но она и не хотела.

Лишь расслышала в его молчании главное – «моя курица». Какое-то время вдыхала дым от его сигареты – крепкий, дерущий горло даже ей.

– Знаешь, я пришла к выводу, что действия, совершенные по злости или из чувства мести, ни к чему хорошему не ведут. Если ты когда-то злился, значит, боялся. А боялся потому, что тебя самого у себя в тот момент не было. Это неосознанность. Проще говоря: действие по шаблону, когда ты еще не проснулся…

Уоррен долго слушал про «пробуждение», «сон наяву», про способы проверки наличия присутствия у внутреннего «я», а после бросил бычок в траву.

– Я понял: это твоя монастырская херня. Но жопу Килли я все-таки надеру.

Поднялся и протянул ей руку – пора в лагерь, мол.

У старой сосны он свернул отлить, и вот тогда они ей встретились – два незнакомых человека. Вынырнули тихо, будто из ниоткуда – оба вооруженные до зубов. Чернявый и бородатый с золотыми зубами сразу слащаво зацыкал:

– Глазам своим не верю – крошка-крошка-крошка. Не бойся, дядя не обидит, кис-кис…

Белинда моментально достала ножи, интуитивно ощутила – смертники.

– Иди сюда, моя хорошая…

Она приготовилась отсечь им головы.

Но тут, словно ледокол-таран, ввинтился в их напряженное пространство Бойд. Взял Лин за локоть, повел в лагерь. Мужикам бросил:

– Не отставать.

– Чего хотели?

– Нам бы банки четыре мяса, две упаковки перловки и табачку, если есть. Закончился.

Лин сидела на бревне рядом с Олафом – рассудила, что так надежнее. Наемники то и дело озирались на нее, как на зверушку из зоопарка, – зыркали дико и похотливо, – таких бы не остановил вид ее ножей, перли бы напролом.

Второй понравился ей еще меньше первого – с узким лицом и выпуклым сверху черепом. А взгляд пристальный, но пустой – про таких говорят: «дома никого нет».

Даже Фрэнк временно прекратил пить и как будто сделался трезвым.

Уоррен быстро отыскал гостям необходимое, вручил холщевую сумку «яйцеголовому».

– Все, шуруйте.

– Это, босс, слышь, какое дело, – златозубый покосился на Белинду, – может, девку нам дашь? Пусть поживет с нами чуток, ну, хоть пару деньков. А то и недельку.

– Нет.

– Жалко, что ли?

– Девка – моя.

Рыкнул Бойд так, что все вопросы у смертников отвалились. Они даже в глаза ему смотреть перестали, отвернулись в стороны, как от тигра, который пометил сразу весь лес.

– За табачок…э-э-э… спасибо.

– Растягивайте. Следующий приход только через неделю.

– Ага…

Неприятные и пугающие типы удалились в чащу.

Почти сразу же пихнул в бок Олаф, да так пихнул, что Белинда чуть с бревна не свалилась.

– Хороший выбор, – усмехнулся в усы. – Одобряю.

И достал давно не чищенную секиру.

Почти полночь, а никому не спалось.

Официально дежурил Фрэнки, от костра никто не отходил. Олаф то и дело кидал взгляды на сидящую у палатки парочку, которая разглядывала карту Леса и о чем-то спорила. Бородач прислушался:

– … в дождь они становятся слабее раза в два. Не любят влагу.

– И как часто дождь?

– Месяц на месяц не приходится. Бывает, через день зарядит, а иногда по месяцу нет.

– Значит, полагаться на дождь мы не можем.

– Но очень бы нам помог.

– Сколько его ждать, Бойд?

И тишина в ответ.

– Чего-то затевают, – хмыкнул Олаф. И подумал о том, что затевают как будто что-то серьезное, – чуялка у него работала.

– Да, девки, они и есть девки, – с горечью сплюнул на землю Фрэнк, которому любой женский силуэт напоминал лишь о сердечной болию. – Думаешь, чего хорошего ему предлагает? Сейчас составят они план, ага, а потом – р-р-раз! – и след ее простыл. Все ветреные.

– Эта не ветреная, – улыбался усач в каске. – Эта надежная.

– Ты жил с ней как будто.

– Не жил, но вижу. Никому не далась, ему далась – выбрала. Значит, не уйдет.

Забулдыга достал флягу и выругался протяжным и обреченным звуком «э-э-э-э!». Один только Чен поглядывал на Белинду с интересом, но чуть обиженно.

– Интересно, есть у нее подруга?

– А ты спроси.

– Да, зачем я буду спрашивать. Все равно…

«В Лесу», – прозвучало безнадежно.

– А ты все равно спроси, – улыбнулся Олаф. – Никогда не знаешь.

– Бабы! – скривился Фрэнк, демонстративно повернулся ко всем спиной и запрокинул назад голову – приложился к спирту.

* * *

Утром.

– Чен, держись, я сейчас!

Мужики волокли его к костру – бледного, содрогающегося в конвульсиях, со слюной у рта, а злополучный шип все еще торчал из шеи.

Слова Бойда «опасайтесь шипов!», которые он трижды орал во время битвы она всерьез восприняла только теперь, когда увидела, во что всего за одну минуту превратился их товарищ.

– Где же оно, где…

Летели в сторону из мешка медикаменты – бинты, крема, мази, таблетки; «улитки» все еще лежали сразу за бревнами – точнее, то, что от них осталось. Ошметки. Бойд рылся в полиэтиленовом мешке, силился найти противоядие.

Белинда никогда в жизни не видела таких «улиток», размером с рослых медведей. Склизких, медлительных, без панцирей сверху, но плюющихся острыми, как заточенная спица, палочками. Ядовитыми.

– Босс, надо быстрее, – волновался Олаф.

– Я ищу!

– Если за пять минут не успеть, – пояснил Фрэнки стоящей рядом Лин, разволновавшейся до паники, – то будет поздно. Начнет разлагаться изнутри.

Ей хотелось материться – кто придумал этих тварей? Откуда они ползут?

Нет, их однозначно следует покрошить. Всех! И место, откуда они вылупляются…

– Нашел! – радостно проорал Уоррен и вприпрыжку добежал до дергающего на одеяле Чена. Влил ему в рот белую жидкость – узкоглазый друг несколько раз попытался блевануть, но чудом удержал лекарство внутри.

А через минуту перестал метаться, затих.

– Мы успели?

– Успели.

– Но он такой горячий?

– Так и должно быть. К завтрашнему утру оправится.

Белинда понемногу освобождалась от паники. Вновь привычно и спокойно потрескивал костер – кашу варил Фрэнки. Уоррен ушел проверять, как обстоят дела в других лагерях – бросил, что «улитки» появляются редко, но, если появляются, то везде сразу.

– Уродливые какие…

Ей даже не хотелось вспоминать о том, какие они поганые, – б-р-р-р, по телу сразу мурашки. Слизевые мутанты.

Олли нагнулся, подобрал песка, положил на колени секиру – собрался чистить.

– Да, они на моей памяти приходили всего два раза. Беда от них, если не успеть дать противоядие.

– А кто присылает противоядие?

– Наверное, тот же, кто сотворил улиток.

Лин надеялась, что Олаф шутит, но серые глаза смотрели из-под каски серьезно.

Шумел в кронах ветер; тревожно каркали вороны. Романтика схлынула – здесь опасно, отсюда надо уходить…

– О чем думаешь, девка?

Она держала голову Чена на своих ногах. Сама не знала, зачем сидит рядом и почему беспокоится так сильно. Срабатывало, наверное, чувство вины – Роштайн умер почти на ее глазах. Не хотелось, чтобы рядом погиб кто-то еще – пусть даже человек не близкий.

– Ни о чем… не знаю. А в соседних лагерях есть медикаменты?

– Есть.

– А зачем тогда Бойд…

– Он всегда проверяет, не может иначе. Сама же видела, какой он.

Видела. Чувствовала. И, чем больше чувствовала, тем скорее мечтала ему помочь.

Фрэнки перестал мешать брошенную в воду крупу, добавил соль, громко хлопнул крышкой.

– Я – спать. Олли, раскидай дрова, когда закипит?

– Угу.

Фрэнки прилег у дерева, между корней. Устроился спиной к стволу, прикрыл лицо старой и драной шляпой, непонятно откуда добытой, сложил руки на груди. Затих.

– Всегда спит после битв. Хрен его знает, как он устроен – этот алкоголик…

– Я все слышу!

– Ты спи-спи, – миролюбиво посоветовал Олаф, – а то кашу сам будешь доваривать.

Фрэнк демонстративно захрапел.

Каша еще не сварилась, когда Чен вдруг начал метаться в бреду – вздрагивал, шептал непонятное, а сам белый-белый, как будто вернувшийся с того света. Глаза не открывал, но зрачки испуганно метались под веками.

– Бредит. Тяжело ему. Но он все слышит – веришь, нет? В меня попадали, я знаю.

– Правда?

– Ага. Так что ты расскажи ему чего-нибудь. Лучше чего-нибудь интересное.

Лин призадумалась. Усиливался ветер; колыхались бока палатки, трепыхались края незакрытого полога. Сегодня она сама от крика «к бою!» вскочила так резво, что едва не выдернула из земли все колья…

– Про подругу расскажи…

– Про подругу?

– Ага. Он спрашивал, есть ли у тебя подруга, чтобы боевая, как ты.

– Как я?

И Белинда тепло и широко улыбнулась. Погладила Чена по черным жестким волосам, доверительно ему поведала:

– Эй, Чен, ты меня слышишь? Есть у меня одна подруга, рассказать? Уриманной зовут. Мы учились вместе, у монахов тренировались, вместе с ней по утрам ледяное озеро переплывали – каждое утро, представляешь? Ух, деваха – боевая, спортивная, с ирокезом. Половина головы у нее выбрита, и там, где волос нет, – дракон.

– Правда, что ли? – подивился Олаф. Оказывается, он тоже слушал с интересом.

– Правда. Я звала ее… называю… Рим – так проще и короче. Знаешь, может, не самая красивая женщина в мире, но сильная, несгибаемая, надежная. Замечательная просто…

* * *

Тогда.

– Урод, ненавижу! Урод! Мудак!

Рим металась по келье раненым зверем, колотила кулаками в стены, а по щекам ее текли слезы.

– Эй, ты чего?!

Влетевшая в комнату Лин бросилась к подруге, сгребла ту в охапку, едва сумела удержать. Рим рвалась прочь, наружу, желала где-нибудь, как-нибудь излить свою боль.

– Отпусти меня! Ненавижу его!

– Кого?

Рим била крупная дрожь.

– Лума!!! Ненавижу мудака! Даодэ он выбрал, слышишь? ДАОДЭ!

– Что это? Да стой! Куда ты рвешься? Куда ты сейчас пойдешь? Что такое это твое даодэ?

(Dj Rostej – Love Me…)

Ей пришлось силком утащить ее на крышу и самой прикурить сигарету – руки Рим ходили ходуном так, что из пальцев выпадала зажигалка, а голос дрожал.

– Даодэ – это когда человек, монах, отказывается от радостей жизни в угоду следованию пути. От всего – общества, почти всей еды. Живет три месяца только на воде, а дальше уходит в ущелье.

– И женщин? – невпопад спросила Белинда, ошарашенная услышанным.

– И женщин! Мудак! – снова взорвалась Уриманна, как ранее в келье. – Урод выбрал легкий путь, решил, что давление общества ему ни к чему. Так ведь проще, когда общество не давит, когда не надо общаться…

Дальше она не смогла – полились слезы. Рим закапала ими половину сигареты – пришлось подсушивать бумагу пламенем.

– Ты что, пришла ему и все рассказала?

– Ну, не могла же я всю жизнь это скрывать. Плохо мне, Лин, плохо… Все зря как будто. Как будто жизнь без смысла…

Белинде было плохо заодно. Потому что давно вместе, потому что друзья. Она понимала, что Лума судить не за что – у каждого свой путь, даже если такой странный. Но тяжело от этого не меньше.

И как в такой момент найти слова для сердца, которое разорвано в клочья? Когда не добавить боли, но уменьшить ее? Что сказать.

– Рим… Значит, не твой. Не плачь.

Но Рим плакала так, как никогда раньше. Содрогалась, опустив лоб на поджатые колени, – забыла, что курила, что рядом кто-то есть, что надо жить дальше.

– Я не верю, что для меня в этом мире вообще кто-то есть, понимаешь? Не верю…

Тогда они долго сидели на крыше, слушали ветер. Смотрели, как ныряет за гору солнце, как наползает на лощины туман. Поднялись тогда, когда снизу прозвонил колокол.

* * *

– …и, знаешь, что самое замечательное? – Белинда, вынырнув из воспоминаний, погладила бледный лоб Чена, который, будто прислушиваясь к тихим словам, перестал бредить и метаться. – Что она абсолютно свободна. Ну, как, поправишься, чтобы я вас познакомила?

Сдували вбок из-под котелка пламя порывы ветра; улыбался Олаф.

Спустя полчаса вернулся командир – бегло осмотрел «больного», сообщил, что другие управились без потерь. Сел выпить чая.

В какой-то момент ветер сдул с лица Фрэнки шляпу, и тот закряхтел, принялся шарить рукой по земле.

– Дождь будет, – пробормотал он себе под нос.

– Когда?! – синхронно спросили Лин и Уоррен.

Фрэнк встрепенулся, открыл глаза, затем недовольно передернул плечами – чего, мол, разбудили?

– Не знаю, ночью… Или утром. Ветер крутит, не ясно, что ли? И птицы поют иначе – всегда так перед дождем.

И он увидел, как Гейл и Бойд обменялись многозначительным взглядом.

* * *

– Давай ночью, так никто не кинется за нами в погоню…

– Ночью нельзя – нам не видно, а им видно.

– Они видят в темноте?

– Лучше, чем мы.

– Тогда утром.

– Утром – да. Едва рассветет. Если пойдет дождь.

– Если пойдет.

«Да будет так», – прозвучала немая синхронная молитва.

* * *

(Seven24 – One Moment (Chris Wonderful Vocal Mix))

Этим вечером она впервые попросила у Бойда сигарету. Не стала с ней уходить или прятаться – уселась на бревно, закурила рядом с Олафом. Тот ничего не сказал.

Задумалась о жизни… Жизнь. Какая она? Почему иногда такая сложная, порой невыносимая, но всегда прекрасная?

Белинда вспомнила саму себя прежнюю и давнюю, еще в Пембертоне – ту, которая страстно мечтала кому-нибудь нравиться и готова была из шкуры вон вылезти за теплое слово. Тогда она не знала, что любить – это счастье от того, что тебе позволено быть рядом. А не потому что «рядом он», и делает все так, как ты хочешь. «Как ты хочешь» – это эгоизм, так ей больше не нужно.

Да, тогда она многого не знала. Например, того, что каждый момент неповторим, уникален. И того, что у тебя есть всего лишь один шанс сказать этому моменту «спасибо». Упустил – и не вернешь. Сколько «спасибо» она не сказала? Сколько тысяч, миллионов «спасибо»…

Она не смогла стать счастливой ни в монастыре, ни в городе, но стала вдруг тут – где так сложно и страшно, где нет условий для нормальной жизни, но сплошная нервотрепка.

А все потому, что здесь были глаза… Те, в которые ей хотелось смотреть долго-долго. Быть может, она никогда не услышит «люблю», но ведь уже поняла, что слышит «люблю» в своем сердце, потому что любит сама.

Ей всегда так хотелось: чтобы встретился глазами, зацепился и потонул. Чтобы на пересечении взглядов открылся в пространстве новый мир – мир двоих. Где только одним им понятные слова и шутки, только их тайны и секреты. В этом мире обнимаются, глядят друг на друга глубоко, нежно целуют пальцы… Да, снаружи они с Бойдом грубые, но внутри очень мягкие, настоящие. Жаль только, могут многого не успеть вместе пережить…

Лин вдруг сделалось тоскливо от того, что переполняющую ее любовь нельзя выразить, как хочется, от незнания того, что будет дальше, от постоянно ускользающей надежды.

Ей вдруг посреди бушующего океана захотелось капли стабильного, крохотного островка, знания, что есть оно и она, что так будет всегда.

Дура. Вот и поддалась собственному эгоизму.

Лин поднялась и зашагала прочь от костра.

Бойд нашел ее позже – сидящую на плоском замшелом камне, смотрящую в сторону дороги, в конце которой стоял Портал.

Устроился рядом. И не стал ничего говорить.

Лин любовалась закатом и в который раз мысленно восхваляла природу за красоту. Разве мог бы самый искусный художник передать все эти оттенки, полутона? Такие близкие по цвету, но неуловимо отличающиеся друг от друга, всего на чуть-чуть, на крохочку? И с каждый минутой полутона менялись, густели, уплотнялись. Нет, фотоаппарату не под силу, кисти, впрочем, тоже…

– Жалеешь, что не ушла тогда? – по-своему растолковал ее грустный взгляд Бойд.

Вместо ответа она взяла его за руку, сжала ладонь.

– Как я могу об этом жалеть? Тогда бы я не нашла тебя.

– И осталась бы в безопасности.

– Иногда опасность кроется в этой самой безопасности…

– Неправда.

– Правда. Доведись мне выбирать еще раз, я бы сделала все то же самое.

– Дурочка. Сумасшедшая, – рядом тяжело вздохнули. – Знаешь, о чем я тут подумал? Может, я и сам дурак…

«Но ведь сегодня можно?» – завершили фразу его глаза.

– Завтра… Я не знаю, что будет завтра, понимаешь?

Она понимала.

– Но хочу спросить… – слова давались ему нелегко, Уоррен то и дело умолкал, делал долгие паузы. – Я знаю, что мы недолго знакомы. Но… Ты… Ты ведь что-то чувствуешь ко мне? Только не лги – я не обижусь, если скажешь…

– Я люблю тебя, Бойд, – правда выкатилась изо рта Белинды легко. Совсем не как с Джоном. И от этого признания самой сделалось на душе легко и свободно. Правильно.

А человек напротив нее застыл. Затем сполз с камня, оказался стоящим перед ней на коленях.

Она видела, как дрожали его руки, когда он снимал с мизинца единственное тоненькое колечко.

– Будь моей женщиной, Белинда… Пожалуйста.

– Уоррен… Здесь Лес… Ты выйдешь, потом решишь…

– Нет, сейчас. Я уже решил.

– Бойд…

– Да? Это – да?

Он так и стоял перед ней, смотрел не в глаза, а вбок. Боялся отказа.

– Дурак, ты же потом передумаешь? – шептала Лин. – Что, если передумаешь?

И сама же знала – не передумает. Такой, как Бойд, либо не предлагал себя никому, либо предлагал навсегда.

Она сама помогла ему надеть кольцо себе на палец. Подняла его лицо за подбородок, заглянула в глаза.

– Да… Да-да-да…

Ее сделали женой. По-настоящему, как всегда мечталось.

– Дураки мы с тобой…

Она смеялась сквозь слезы. А он сел рядом, обнял за плечи, прижал к себе.

– Я клянусь до конца своих дней защищать тебя ценой своей жизни…

– Не надо ценой. Я сама могу.

– Сама – нет. Я.

Смеркалось. Позади верхушек деревьев небо апельсиновое, выше серое, а еще выше, если задрать голову, уже темное-синее, глубинное, как океан.

Они были поодиночке, а стали двое, стали целым. И невероятно тепло, даже горячо внутри. Она жалась к нему, как к надежным стенам своего собственного дома, – обрела вдруг и тыл, и крышу.

Пусть всего до утра…

Ей сделалось промозгло, стоило подумать о завтрашнем дне.

Бойд почувствовал.

– Пообещай мне, что выживешь. И я надену тебе настоящее…

Он погладил ее ладонь, провел подушечкой пальца по тонкому ободку серебряного колечка.

Обещать? Как она могла обещать ему выжить? Они оба знали, что обещать в этой жизни ничего нельзя, – у судьбы свои планы.

– Ты уже надел мне настоящее.

Белинда закуталась в руки Бойда, как в одеяло, пригрелась, впервые в жизни позволила себе расслабиться, выдохнуть.

– Нам нельзя сегодня… ты ведь знаешь?

– Знаю, нам надо выспаться.

– Потом.

– Да, потом.

«Когда выйдем…»

Сумерки слизнули апельсиновый цвет с неба, навалились на дорогу.

– Я люблю тебя, Бойд, ты ведь знаешь? Если что…

За это «если что» он грубо сжал ее подбородок пальцами – не от злости, но от того, что задела за живое.

– Не смей мне, слышишь?

– Слышу.

На душе муторно, на душе скребло.

Кто бы знал, что все так повернется? Лин улыбнулась сквозь печаль. А Бойд прорычал:

– Еще слово, и не пойдем, поняла?

– Пойдем, – она погладила его по щеке. – Конечно, пойдем.

* * *

Этой ночью, когда по палатке тихонько настукивал дождь, Белинда спала особенно плохо и то и дело просыпалась – пора или еще нет? Вчера Бойд якобы вызвался дежурить, но она знала, что сразу после полуночи он ушел в палатку.

Костер давно затих и перестал потрескивать. В мерный перестук дождевых капель вплетался размеренный храп соседей.

Еще не рассвет?

Время замерло.

А вдруг дождь кончится? Он и сейчас-то мелкий…

Беспокойство скрадывало минуты положенного сна, заполняя их страхами. Белинде казалось, что ночь тянется бесконечно, а следом за страхом накатывало раздражение – ей нужно поспать…

Спустя какое-то время по крыше тента глухо постучали снаружи.

Лин спешно зашуршала одеялами.

– Готова? Отдохнула?

Едва светало. Промокший и дремлющий лес в этот час казался неприветливым.

– Чуть-чуть.

Уоррен смотрел обеспокоенно.

– Отложим?

– Идем. Завтра я лучше спать не буду.

– Хорошо, я тут все приготовил и собрал.

«Собрал» Бойд следующее: полбулки хлеба и флягу с водой, фонарик, наручный радар, на котором указал координаты улья, а так же положил в карман странный полупрозрачный шарик непонятного назначения, из-за недостатка света показавшегося Белинде похожим не то на стекляшку, какими играли Манолы, не то на круглый пластиковый футляр для бахил.

– Это щит, – пояснили ей тихо. – Друзья, когда приходили, оставили. Я никогда его не использовал, потому что не знал, куда – он работает всего двадцать секунд. Но на эти двадцать секунд защищает абсолютно от всего. Нам пригодится.

– А как включается?

– Надо сильно сжать в ладони.

– От бега не сожмется в кармане?

– Не должен.

Накрапывало. За ту минуту, что они простояли возле костра, почти не сделалось светлее.

– Пора?

– Мы хоть что-нибудь увидим?

– Нам сначала нужно дойти до реки – это метров триста. Заодно посветлеет.

Начиналось самое неприятное приключение в жизни Белинды. Почти сразу же промокли штаны – на них сбрасывали при касании сотни капель листья папоротников. Но оставались еще сухими сапоги, и Бойд держал за руку. Луч от его фонаря скользил по блестящей траве, по влажной и местами хлюпающей под ногами хвое.

– Ты не говорил, что рядом есть река.

– Это черная река – к ней не стоит ходить. Их граница.

– А разве граница не там, где стоят лагеря?

– Нет, у реки. Когда дойдем, от нее до улья останется примерно два километра триста метров. Совсем немного, ведь так? – ее холодные пальцы сжали теплые Уоррена. – Там же, когда перейдем, нужно будет активировать боевые сферы. На полную мощность.

– А река глубокая?

– Не переживай, я тебя перенесу.

– Не нужно…

Ее ладонь снова сжали – просительно и требовательно, мол, «я ведь говорил, что теперь не сама – я».

И Белинда притихла. Шла за своим спутником, как привязанная, и, кажется, только теперь начала осознавать, во что ввязалась.

На «переносе» он настоял. И хоть Лин не весила много, подошвы Бойдовых сапог все равно проскальзывали по камням на дне – ступать мешало течение. Вода доходила Уоррену до середины бедер, а лишняя «поклажа» делала его неуклюжим. Но он нес ее бережно, а она, сжавшись в комок, крепко обнимала его за шею. Обрадовалась, когда ее поставили на землю уже с другой стороны, – с нежностью запечатлела момент, в котором успела побыть «девочкой». Чьей-то любимой и бережно охраняемой женщиной.

А когда вокруг вспыхнула красным активированная боевая сфера, Белинда вычеркнула из памяти свой пол.

Все, есть боец. И еще один. Они равноправны и одинаково важны.

Из-за дождевых облаков светало медленно.

– Все, здесь становится по-настоящему опасно. Смотри в оба.

И рядом красноватым светом, на несколько секунд зловеще озарив растительность, вспыхнула еще одна боевая сфера.

Ей здесь не нравилось.

Вперед двигались медленно – повсюду висела черная паутина, которую приходилось обходить. Одну она попробовала срезать ножом, но паук издал такой жуткий звук, что у нее волосы на загривке поднялись дыбом.

– Не трогай… В дождь они не опасны, если не задевать.

Пауков была масса. Крупных, размером с хищных птиц, провожающих их неподвижными глазами-точками. Вокруг стоял запах гнилостного болота – отвратный, мерзкий.

– Это из-за их яиц, – прошептал Бойд. – В сухую погоду они опасны, но реку пересечь не могут.

«Сколько же ты здесь пробыл, что успел стать арахнологом?»

Почти полчаса они пересекали паучий лес – долго. Зато когда он кончился, с облегчением уселись у сосны – чистой, без паутины, – сделали привал.

Сухой хлеб не лез в горло, но Бойд приказал есть – нужны силы. Белинда жевала мякиш упорно, как солдат, запивала его из фляги.

– Пока, вроде, тихо… Легко идем.

– Типун тебе… Подожди еще, сейчас сунемся вперед, и начнется.

– Но – дождь?

– Вот потому и было тихо. Иначе твари были бы уже здесь.

Радар показывал, что они продвинулись вперед всего на триста метров.

– Значит, осталось всего два километра.

На слове «всего» Бойд недобро хмыкнул.

– Кто это?

Сбоку хрюкали и фыркали огромные и клыкастые звери – не то кабаны, не то мутанты-собаки. Опустив головы, вынюхивали что-то в траве.

– Черт, не повезло…

В этот момент под подошвой Лин хрустнула ветка.

И твари тут же вскинулись, а следом послышался рык.

– Мечи к бою, – прошептал командир, – нужно вырезать всех, иначе пойдут следом…

Белинда кивнула, и сердце в ее груди вдвое ускорило темп.

«Собаки» оказались прыткими и очень злыми – окружали стаей, кидались сразу по несколько, нападали молниеносно. Взлетали и опадали мечи Бойда; то и дело секла чьи-то оскаленные морды Лин – рычание сменялось визгами, визги новым рычанием. Иногда чьи-то зубы щелкали так близко к запястьям, что Лин на мгновенье становилось муторно – она привыкла к врагам, но не тогда, когда они нападали сразу по десять-двенадцать особей…

На выручку приходил Бойд. Он видел затылком, ушами, плечами – он всегда все и кругом видел.

– Цела? – спросил, когда яростная борьба стихла, и лес на короткий промежуток времени снова стал просто лесом.

– Да, нормально.

– Пойдем, нам бы поторопиться. Знаешь, нам очень повезет, если к тому моменту, когда нас окружат, мы продвинемся вглубь еще хотя бы на полкилометра.

– Нас окружат?

– Уверен.

Дерьмо. Белинда точно знала, что окружения допустить нельзя – их схоронят заживо.

– Почему ты думаешь, что они окружат? Может, с одной-двух сторон… Это нормально.

– Лин.

Слово прозвучало укоризненно. И Белинда поняла – Бойд уверен в том, что говорит. Значит, знает, значит, видел.

– Тогда нам нужно бежать, Уоррен.

– Что?

– Бежать прямиком до улья.

– Знаешь, какой шлейф мы соберем, если побежим? Сколько их придет следом за нами.

– Знаю. Но выхода нет. Если окружат плотным кольцом, мы – трупы. Думаешь, пробежишь пару километров? Сможешь? Не выдохся?

Она подначивала намеренно. Каким-то образом почувствовала, что улей их уже «ощутил» и что спокойные времена в виде паучьего леса или псов, через минуту-другую останутся в прошлом.

– Ты… сумасшедшая. Мы приведем следом всю толпу.

– Она уже собирается – эта толпа. Вопрос лишь в том, успеет ли она взять нас в кольцо. Ты чувствуешь то, что чувствую я?

Бойд какое-то время стоял тихо, сканировал внутренние ощущения; почти рассвело.

– Нет.

А она точно знала: улей встревожен.

– Он на нас отреагировал, Бойд. Он знает, что мы идем.

– Черт, дерьмо!

Дерьмо или нет, но она обрадовалась, когда услышала долгожданную команду.

– Тогда погнали, любимая!

(Within Temptation – What Have You Done)

Она бегала в своей жизни много раз: кроссы, дистанции, просто так – для души. Бегала по пересеченной местности, в гору, с горы, на скорость… Но еще никогда в жизни она не бегала, ощущая пространство каждой клеткой нервной системы. Ее тело стало ее глазами, мозг – скоростным анализатором, а руки и ноги – орудием робота, нацеленным на достижение цели.

Цель одна – убить.

Их лица хлестали ветки, за ноги цеплялись корни, а навстречу вылетали то зубастые птицы, то рокочущие яростью и слюной криворукие мутанты. Последние имели во лбу один выпуклый глаз и пугали Лин больше всего – их пасть в половину лица вполне могла вместить в себя всю ее голову…

Бег стал адской гонкой.

Вокруг с каждой минутой все светлее из-за дневного света, но все темнее от монстров. Их уже стало столько, что приходилось прорубаться.

– Не тормозить! – орала Лин Бойду. И они, разделавшись с теми, кто мешал пути, ступали по спинам и головам следующих. А после вновь срывались на бег…

На тех, кто гнался за ними следом, они старались не смотреть.

– Еще полтора километра… – хрипел сбоку Уоррен.

– Много.

Пот заливал глаза; лес все гуще, все плотнее. Сверху свисали лианы, а на лианах черные и толстые ленты питонов.

– Берегись! Справа… Слева…

Змеи валились им на головы.

Никогда в жизни она не думала, что будет бежать «ни на жизнь, а на смерть». Вспомнился вдруг тест «М-23» – вспомнился и показался смешным.

– Быстрее!

Когда она начинала сдавать или запиналась, ее тут же хватала горячая рука, тянула вперед. Когда запинался Бойд, она выдергивала его из капкана бульдозером – потеряла мерило того, сколько осталось сил, сколько уже израсходовано. Последняя битва в ее жизни – если не достигнут улья, умрут оба.

– Мы не сгинем, Бойд…

За ними ревела, хрипела, шипела и пузырилась яростью толпа тварей.

– Сколько еще?!

– Километр…

– Давай-давай-давай, прибавь…

Они секли, не разбирая, кто и что попадается на пути: ломились сквозь чащу, сквозь чьи-то тела, автоматом сбрасывали все, что обвивалось вокруг шеи, не замечали, что кусают, цепляются, жгут ядовитой слюной.

– Семьсот метров…

– Пятьсот пятьдесят…

Сколько их за спиной? Тысячи?

Белинда боялась об этом думать. Здесь не выстоял бы и сам Джон… Во что она втравила Бойда? Теперь они умрут…

И, сжав зубы, выпинывала из головы страх.

Махать ножами стало так привычно, как дышать; на одежде больше не осталось сухого пятна – вся в поту, в крови – в своей и чужой.

– Триста метров…

– Близко…

Лес вдруг начал расступаться; Лин чувствовала, как тело взывает к жизни один резерв сил, другой, третий – сколько у него всего в запасе?

Перед ними вдруг растянулась дорога, в конце которой что-то светилось.

– Оно, Лин!

Там вдалеке что-то стояло – светилось, рябило поверхностью, замирало, рябило вновь… И когда рябило, наружу вываливалась новая толпа тварей. Как из воздуха, из ниоткуда.

Они выскочили на широченную круглую поляну и опешили оба:

– Твою за ногу, Лин, это не улей!

Она и сама это видела. Ожидала, что когда придут к точке, обнаружат либо глубокую черную зловонную яму, либо гигантскую яйцекладку, либо действительно инопланетный улей, но… не энергетический экран.

– Экран! – надрывался Бойд. – Его не уничтожить! Поворачиваем назад!

В его голосе скользнула обреченность – за ними бушующей стеной стоял океан тварей.

– Вперед! – тянула его Белинда.

– У нас нет взрывчатки, экран не пробить…

– Вперед! – заорала она так зло, что он подчинился. – Включай щит!

– Что?!

Вот и настал момент, когда их взяли в кольцо. И от вида этого кольца ей делалось холодно – у них только одна попытка. Она уже успела заметить, что, когда экран рябил, то выпускал в лес новую партию мутантов, а когда замирал, делался на несколько секунд уязвимым.

– ЩИТ!!!

На них напирали, их сдавливали, их спрессовывали в тисках, состоящих из чьих-то когтей и челюстей.

Бойд глянул на нее лишь единожды, затем вытащил из кармана шарик, сжал его, что было силы.

Приблизившаяся почти вплотную толпа тут же отхлынула – ее отодвинуло энергетическое поле. Ту часть, что оказалась снизу, попросту раздавило в кровавую лужу.

– У нас двадцать секунд…

«Зачем они нам?» – молили его глаза.

– Доведи меня до него, – хрипела Лин.

– Что ты будешь…

– Доведи!!!

Они двинулись, плотно укрытые чужеродным и зловещим полем, которое давило тех, кто попадался на пути, в кашу из костей и плоти. Но за стенками этого поля бесновались, кидались, скребли, разевали пасти.

Двигались медленно – их силились не допустить с обратной стороны. Осталось четыре метра, три, два…

– У нас восемь секунд, Лин…

– Хватит.

– Шесть…

Они придвинулись вплотную к дерьму, которое время от времени изрыгало из себя монстров.

– Четыре…

– Люблю тебя, Бойд…

Она посмотрела на него пронзительно, как в последний раз. Лицо грязное, волосы слиплись, глаза отрешенные и дикие одновременно. А потом он увидел то, что никогда впоследствии не сможет забыть.

Чтобы дотянуться до центральной точки рябящей поверхности, Лин подобралась и подпрыгнула. Подпрыгнула так высоко, как обычный человек не смог бы, и в прыжке тело ее вспыхнуло белым. Белое пламя за долю секунды успело перетечь в нож, а после удар…

Бойд не понимал, что случилось дальше, – он оглох. Что-то хлопнуло, лопнуло, как шина гигантского самосвала, и то, что раньше было экраном, начало медленно гаснуть. Уоррен ждал, что сейчас его будут рвать на части – щит издох, – но вокруг стояла такая зловещая тишина, что он убедился – он мертв. Потому что более ничего не слышит и не чувствует…

Где толпа? Где чужие зубы, где боль?

Он ошарашено обернулся и посмотрел назад – все лежали. Куча шерсти, рук, щупальцев, зубов… Гора из трупов – они умерли одновременно? Смешалось пространство, смешалось время, пошатнулось его восприятие.

Монстры… умерли?

Он крутанул головой и чуть не упал: Белинда лежала на земле – бледная, неподвижная, и изо рта ее текла кровь.

– Лин, нет… Лин!!!

Упал на колени, притянул к себе, зарыдал раньше, чем осознал, что рыдает.

– Лин, нет…

Она улыбалась – той прощальной улыбкой, которая дается титаническими усилиями.

– Мы… победили… – ее тихий голос сипел, выходил не звуком, но воздухом.

– Молчи! – он орал и завывал в небо.

– …победили… Бойд.

Заляпанные грязью веки закрывались, взгляд под ними ускользал из этого мира, делался пустым, безразличным.

– Лин! ЛИН!!!

Она затихла, спокойная.

– ЛИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИН!

Он плакал, как пацан, он качался из стороны в стороны, он больше не видел никого и ничего.

– ЛИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИН!

Его кто-то тащил назад.

– Бойд? Чен, они тут, нашел. Надо их на выход…

Он видел, что вокруг странно потемнело, и недалеко открылась дверь; медленно, ничего не соображая, обернулся. Двери стояли везде – белые, яркие. И кто-то на весь лес металлическим голосом объявлял: «Разрушен генератор пространственных полей. Срочно пройдите в эвакуационные порталы…»

– Разрушен?! – он хрипло смеялся в голос. – Она его разрушила!

Хохотал, как сумасшедший.

– Она смогла! Уроды!!! Разрушила ваши сраные поля!

Он смеялся сквозь слезы и не выпускал из рук тело, которое холодело.

– ОНА СМОГЛА!

– Бойд! – кричал сзади Олаф. – У нас всего минута, чтобы убраться отсюда. Забирай девчонку…

Командир поднялся, поднял тело любимой женщины на руки, шатаясь, зашагал к выходу – там ее вылечат…

– Только живые, – изрек Портал, когда его коснулась висящая рука Белинды. – Только живые.

Бойд упал со своей ношей на колени и заорал так, что перестал слышать самого себя.

– Бойд…

Его кто-то тянул, силой заставил разжать пальцы, которые не разжимались, заставил выпустить ее тело.

А после за ноги тащил к Порталу, а Бойд все цеплялся – за хвою, камни, обдирал в кровь ногти и видел только ее – оставленную в лесу, с белым лицом и струйкой крови, стекшей к уху.

– Ли-и-и-и-ин… Нет!

Он не хотел в Портал.

Но кто-то ударил его по голове, и мир померк.