Глава 17 · Осталось 563 единицы магии

За окном постепенно расходился дождь, а на карнизе примостился нахохлившийся Вроний. Сколько я ни приглашала его внутрь, он предпочитал промозглый ветер теплу светлицы. Возможно, боялся, что не сможет позвать на помощь из запертого помещения?

Мы готовились ко второй части приёма: Роя сделала мне новую укладку, а горничная выгладила бальное платье, хотя ни одежда, ни еда, ни танцы меня не интересовали.

Я не знала, права ли насчёт ромалов, сотрудничает ли с ними один из кланов или они добывают сведения сами. И не знала, можно ли доверять хоть кому-то, кроме Александра.

Позиция отца «умри, но не достанься врагу» была понятна и в целом укладывалась в его логику и мировоззрение, но ни умирать, ни идти замуж за Огневского мне отчаянно не хотелось. Я впервые почувствовала вкус жизни по-настоящему, и пусть за последние дни на меня обрушилось очень много боли, рука об руку с ней пришли любовь и надежда. Словно сумеречный утренний туман вдруг рассеялся, над горизонтом вспыхнуло алое солнце и высветило одновременно тошнотворное уродство и завораживающую красоту мира.

Я не могла перестать думать о словах Полозовского об эмоциональных блоках, потому что он был прав. Эти блоки калечат наших мужчин, а «простой путь» оказался путём к вырождению. А ведь ни отец, ни Иван даже не поймут, если попытаться им объяснить. Будучи эмоциональными калеками, они словно нарочно отрицают значение чувств, принижают и насмехаются над ними. Возможно, это какой-то вид защитной реакции психики: высмеивать то, чего нет, чтобы не признаться даже себе в том, что тебе это нужно.

Отчётливо вспомнился тот день, когда маленькая Варя упала с крыши. Иван прыгнул следом, не задумываясь, не просчитывая, жива она или нет. Сейчас он сказал бы: лучше одна смерть, чем две, рисковать не стоит. И остался бы стоять на крыше. И в этом огромная движущая сила любви — идти на риск, надеяться и верить в лучшее.

Наши мужчины больше не умеют мечтать, любить, благодарить и надеяться.

И только теперь, только сейчас я осознала, что они не холодные. Они мёртвые изнутри. После того, как блок поставили Ивану, мама сказала: «мне было бы проще, если бы он умер». Тогда эти слова показались мне жестокими, но теперь я понимала. Нельзя оплакать того, кто ещё жив. А хочется…

Собравшись и кинув взгляд в зеркало, вышла из светлицы и спустилась, чтобы присоединиться к гостям. Их стало больше, появились новые кланы: Знахарские, Евгенские, Ключевские, Листовские и Древновские.

Собравшихся ожидал шикарный ужин: запечённая в орехах утка, салат из побегов табалги, нежнейшее пюре из молодого трутовника, тёмные рулетики из фаршированного икрой муэра, а также яично-ореховый пудинг на десерт. А ведь практически вся подготовка прошла мимо нас с мамой. Вероятно, отец и брат заказали холодные закуски и сладкое в одном из ресторанов города.

Возможно, мама действительно не самая внимательная хозяйка, да и нас с сестрой никогда не допускали до управления домашними делами, хотя мы и не стремились. Я сконфуженно осознала, что вот у моей прабабушки был фирменный рецепт ухи из аира, а я вообще готовить не умела. Для этого у нас всегда была кухарка, и мне даже в голову не приходило идти и что-либо делать своими руками. Зачем?

Однако теперь ущербность такой несамостоятельности больно колола самолюбие.

Князь Разумовский растил дочерей, как цветы в оранжерее, а потом решил продать и подарить — ровно так, как поступают с цветами.

Но я больше не хотела исполнять отведённую мне роль и не собиралась плыть по течению, а планировала взять ситуацию в свои руки.

Смотрела на гостей и пыталась угадать — кто именно убил отца и брата? Всё же Полозовский? Он вёл себя непринуждённо, откровенно флиртовал с пожилой Ольтарской, заставляя её розоветь, поправлять ярко-рыжие тонкие пряди подкрашенных волос и кокетливо улыбаться. Ни тени враждебности. Но дело не только в нём! Никто из присутствующих не смотрел на отца с ненавистью, никто не вынашивал план его уничтожения, никто не затаил настолько сильную обиду. Кроме мамы, конечно, но она не в счёт.

Возможно ли такое, что вот сейчас, в семь вечера, никто и не собирается его убивать? Возможно ли, что преступление действительно было совершено в порыве эмоций? Тогда оборотник — самый очевидный подозреваемый.

Пожалуй, надо всё же задать несколько вопросов Берскому и попытаться избавиться от него. Возможно, это смешает планы убийцы, ведь наверняка он готовился к тому, чтобы подставить именно князя оборотников. Либо же убийца — сам оборотник, и тогда получится ещё лучше.

Оказалось достаточно одного взгляда — как только я пристально посмотрела в искрящиеся жизнью ореховые глаза, Берский тут же поднялся с места и с улыбкой направился ко мне. Танцы только начались, и мы стали первой парой, завальсировавшей в пустом пространстве между столами.

— А я уж думал, что вы так и будете игнорировать меня весь вечер… — упрекнул Берский, прижимая меня к себе.

Я смотрела в звериные глаза и поражалась тому, как могла заблуждаться на его счёт. Есть ли смысл спрашивать, владеет ли он амулетом-обманкой? Вероятно, нет. Ответ в любом случае будет отрицательный, а я не смогу понять, правдив ли он. Только насторожу… Лучше позадаю неприятные вопросы и попробую почувствовать наличие артефакта.

— Борис Михайлович, скажите, вас легко вывести из себя?

— Из себя? Пожалуй, что нет. Я знаю, что у моих сородичей не самая хорошая репутация, но сам я обычно держу себя в руках.

— А что вы делаете, если вас очень сильно разозлить?

— Зависит от того, кто разозлил и при каких обстоятельствах, — уклончиво ответил он, закружив меня в танце.

— Вы когда-нибудь убивали людей ради удовольствия?

— Ради удовольствия — нет, — довольно резко бросил он, но я почувствовала нотку фальши.

— А с удовольствием? С удовольствием вы убивали? — задала я следующий вопрос, не сводя глаз с князя оборотников.

Он сощурился и наклонил голову вперёд, закрывая могучую шею подбородком и глядя на меня исподлобья:

— С чего бы такие вопросы, Настенька?

— Прошу прощения, но мы пока не настолько близко знакомы, чтобы величать друг друга по имени. Для вас я Анастасия Васильевна, — полоснула холодным лезвием безупречной вежливости и продолжила: — Тему перевести не удастся. Скажите, а вы когда-нибудь насиловали?

Судя по всему, никакой обманки не было. Уж больно живыми казались эмоции, слишком много в них чувствовалось нюансов: Берский вспыхнул недовольством и гневом, равносильными чистосердечному признанию.

— С чего бы такие вопросы?

— Держитесь подальше от моего клана, Борис Михайлович. Лучше уезжайте сегодня же. Я никогда не стану вашей женой даже под страхом смерти.

Он оскалился, демонстрируя крупные клыки:

— Ты слишком много разговариваешь… Настенька. Теперь я однозначно останусь. Не люблю, когда мне диктуют, что делать.

— Лучше бы вы уехали. Целее были бы… — с вызовом посмотрела на него.

— Угрожаешь? — утробно пророкотал он.

— Предупреждаю, — без страха отозвалась я.

Он наклонился к моему уху и прошептал:

— Таких дерзких княжон, как ты, нужно связывать и учить манерам. По-жёсткому.

Я промолчала, потому что опускаться до перепалки с ним не собиралась. Просто остановилась, отстранилась и с высоко поднятой головой ушла прямо посреди вальса, демонстративно оставив его одного.

Мне навстречу поднялся брат, нахмурился и поглядел на оборотника. Следом все присутствующие посмотрели на него так, будто он только что попытался задрать подол пожилой даме.

— Иван, пожалуйста, не забудь выставить охрану перед моей спальней этой ночью, — сказала я достаточно тихо, чтобы не выглядеть скандалисткой, но достаточно громко, чтобы слова достигли чутких ушей крайне любопытной и явно охочей до сплетен Олеси Огнеборской.

Повернувшись к ней, я слегка пожала плечами: мол, что взять с этого животного?

Берский при этом сочился недовольством и раздражением, постепенно переходящими в желание ударить. У него аж челюсть выдвинулась вперёд и раздались в ширину без того массивные плечи. Может, разозлится и всё же уедет? Но нет. Весь остаток вечера он сверлил меня взглядом, даже когда танцевал с Мораной, единственной девушкой, осмелившейся принять его приглашение. Как и я, она тоже не боялась оборотника — чувствовала за спиной чёрные крылья, даруемые защитой Врановского.

Мама весь вечер держалась достойно княгини — по ней нельзя было сказать, что несколько часов назад они вдрызг разругались с отцом. Она искренне улыбалась Рублёвскому, с удовольствием танцевала и шутила.

И только я знала, какие чувства кипят в ней на самом деле. Отношения между родителями всегда были сложными, и мы с Роей нередко ловили отголоски сильнейшей неприязни с маминой стороны, но никогда раньше она не испытывала такой всепоглощающей ненависти. В течение приёма они не перекинулись даже парой слов, а в самом конце она подошла к отцу и шёпотом процедила:

— Если ты не примешь предложение Врановского, я сделаю твою жизнь невыносимой. Выбирай.

Мама кивнула мне на прощание и удалилась до того, как желающие переместились в игровую комнату — продолжить званый вечер.

Так как на этот раз мы с Полозовским не договаривались о партии, то я немного растерялась. К счастью, за один из шахматных столов меня пригласила Морана.

— Вы с братом часто сопровождаете Александра Теневладовича в поездках? — светским тоном спросила я, расставляя фигуры.

— Практически всегда. Мы вчетвером дружим с детства, — отозвалась она.

— Вы — самая младшая?

— Нет. Я на год старше Дарена, а самый старший среди нас Костя, ему скоро исполнится двадцать шесть.

— Каково было расти среди мальчишек? — спросила я.

— Ужасно! — фыркнула Морана и насмешливо закатила глаза. — Ужасно весело! У нас был свой домик на дереве, куда мы не допускали чужих. Вернее, сначала братья не допускали туда чужих и девчонок, но я их оттуда выкурила, расстреляла из рогатки и облила болотной жижей, после чего им пришлось скорректировать правила и признать их старую редакцию несостоятельной.

Я улыбнулась:

— Не представляю, как вы одна управились с тремя сразу… Они же такие… крупные и сильные.

Морана посмотрела на меня насмешливо:

— Это сейчас. А Дарен был ниже меня ростом лет до шестнадцати и ужасно этого стеснялся. Сашка рос долговязым и нескладным, а Костика я всегда брала на понт. С самого детства.

— Вы ещё и в вист играете?

— О, я играю во всё, во что только можно выиграть у троих вредных, заносчивых мальчишек, — рассмеялась она. — И если хотите знать, то стреляю я куда лучше этой троицы.

— А я вот не умею…

— Я вас научу, если захотите. Женщины редко берут в руки оружие, но когда берут, то обычно бьют на поражение.

— Да, я бы хотела научиться, только вряд ли отец купит мне оружие.

— Быть может, будущий муж станет придерживаться куда более широких взглядов, — лукаво улыбнулась она и посмотрела на Сашу, беседующего с одним из Ключевских.

За разговором Морана незаметно, но уверенно обрела преимущество на поле.

— Простите, я никак не могу сосредоточиться на фигурах, — пробормотала я, когда мы подошли к эндшпилю, и стало понятно, что мат для меня неминуем.

— Бывает. Не берите в голову. Мне не доставляет удовольствия победа над растерянным соперником, — Морана сгребла фигуры в кучу и сложила их в коробку. — Предлагаю считать это ничьей.

— Вы слишком любезны, игра явно складывалась в вашу пользу, — не согласилась я.

— Знаете… Так судить нельзя. Незаконченная партия всегда ещё может стать выигрышной, — сказала Морана, и эти слова зацепили меня особенно глубоко.

— Вы так считаете?

— Уверена в этом. До тех пор, пока не наступил конец, у игрока ещё есть шанс изменить ход игры, — улыбнулась она.

Я постаралась улыбнуться в ответ как можно непринуждённее:

— Вы даже представить себе не можете, как много для меня значат ваши слова.

Скосив глаза на отца и брата, подумала, что Морана права.

Проигранной может считаться лишь законченная партия, а значит, сдаваться рано.

Вечер ощущался, как штиль перед штормом, когда лёгкий ветерок постепенно разгоняется до шквалистого, порывистого урагана, срывающего с домов крыши и валящего вековые деревья. Напряжение усиливалось постепенно, как вода наступает с приливом. Вроде бы тихо и незаметно, но вот уже она плещется в окна и норовит просочиться сквозь тончайшие трещинки фасада, а потом — размыть их края и ворваться в дом грязной волной.

Когда ко мне подошёл Полозовский и предложил сыграть партию, я согласилась, да и отказывать было неприлично. Саша беседовал то с Листовскими, то с Ключевскими, и я ловила отголоски их эмоций: настороженность, сдержанный интерес, местами любопытство или недовольство. Я понимала, что он прощупывает почву и устанавливает контакты, но как же хотелось поговорить! Узнать, обнаружили ли ромалов. Просто побыть собой рядом с ним. Однако вместо серых глаз на меня смотрели пронзительно-зелёные, внимательные и контролирующие.

— Скажите, Мирияд Демьянович, а с кем Полозовские в теории могли и хотели бы заключить союз? — спросила я, выставляя шеренгу белых пешек на поле.

— Нас вполне устраивает союз со Знахарскими, стабильный на протяжении десятков поколений.

— А новые союзы? Разве вы не заинтересованы в них?

— Знаете, Анастасия Васильевна, вступая в союз, нужно очень хорошо понимать, зачем именно он нужен, и предполагать, что он станет вечным.

— Почему? — удивлённо нахмурилась я.

— Потому что ни один враг не опасен так, как бывший союзник. Он не только знает все твои уязвимости, но и затаил обиду. Примириться с новым врагом подчас гораздо проще, чем со старым союзником. Именно поэтому мы довольны синергией наших со Знахарскими кланов. Лучше иметь одного проверенного годами союзника, чем десятки новых, ненадёжных.

— Разумно, — признала я, делая первый ход. — Однако мне хотелось бы верить, что при возникновении общей угрозы или опасности кланы всё же смогут объединиться и действовать заодно. Меня удручают взаимное недоверие и враждебность, сложившиеся в обществе.

— Доверие — роскошь, которую могут позволить себе либо донельзя благополучные, либо совершенно отчаявшиеся люди. В этом я многажды убеждался. На болоте любой человек или маг — ваш друг, ведь сплочение — залог выживания. Однако как только появляется выбор, возникает масса соблазнов нажиться на ближнем.

— А какой позиции придерживаетесь вы?

— Полозовские предпочитают разумный баланс между слепым доверием и параноидальной подозрительностью.

— А что вы думаете о Врановских? Вы заронили во мне сомнения касательно моего собственного клана, было бы интересно послушать ваши рассуждения о других.

— Врановские достаточно скрытны, не выставляют свои дела напоказ, и это достойно похвалы. Они ведут дела спокойно и уверенно, однако обид не прощают. Они из тех, кто не станет отвечать на грубость обвесившего их лавочника, но принесут к его дому личинок древоточцев следующей ночью. Для нас они не всегда предсказуемы, а мы это не любим.

— А Белосокольские?

— Более вероятный союзник. Они довольно открытые и душевные ребятки, но бывают несколько ветреными. Впрочем, это неудивительно, учитывая природу их магии. На самом деле в объединении Врановских и Белосокольских гораздо больше глубинного смысла, чем может показаться, и дело далеко не в птицах, которых они выбирают питомцами. Дело в балансе и гармонии. Более приземлённые вороны хорошо уравновесят стремящихся ввысь белых кречетов.

— Интересно, почему они заключили союз только сейчас?

— У покойного князя Теневлада была какая-то размолвка с отцом Светозара. Подробностей я не знаю, но они даже не здоровались. Видимо, новое поколение князей куда сговорчивее.

Я машинально двигала фигуры на поле так, как играла в первый раз. Уже знала, как будет ходить Мирияд Демьянович, и мне почему-то было спокойнее от повторения. Цели выиграть я не ставила, скорее, просто учитывала ошибки прошлой партии.

А ещё думала.

Пока что Полозовский — самый очевидный кандидат в убийцы. Одурманил Берского — тот и задрал отца с братом. Предлагал протекцию, но его опередил Саша. Когда понял, что в таких обстоятельствах усиление Врановских неизбежно, а я разгадала подлог — подкинул информацию ромалам. Очень уж удачно морские пираты напали на наш клан именно после отъезда Знахарских и Полозовских.

— Вы знаете, я бы не хотела иметь вас среди врагов, — посмотрела в ядовито-зелёные глаза и попыталась расположить собеседника к себе: — Вы слишком умны, проницательны и дальновидны. Если бы решение зависело от меня, я бы хотела быть вашим союзником. Мне не нравятся дрязги кланов. Кажется, они обходятся нам слишком дорого.

Мирияд откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня заинтересованно:

— Вы нравитесь мне всё сильнее и сильнее, Анастасия Васильевна. Очень жаль, что решения принимаете не вы. Хотя… как знать? Быть может, когда-нибудь ситуация изменится.

В голове зазвучали слова «Надеюсь, Разумовские не пожалеют о своём решении созвать Вече».

— Почему вы думаете, что она может измениться?

— Потому что вижу предвестников перемен. Новый сильный союз, неожиданное Вече… признаков пока не так много, но я привык доверять своей интуиции.

Я наклонилась вперёд и посмотрела на него так серьёзно, как только могла:

— Обещайте мне, что вы не станете торопиться с принятием решений, если перемены всё же наступят. Если бы я могла решать за Разумовских, я бы предпочла союз, а не войну.

В Полозовском вспыхнуло любопытство:

— Вы определённо знаете нечто интересное.

— Возможно. Обещайте мне, Мирияд Демьянович.

— Обещаю.

Удовлетворённо кивнула и сосредоточилась на игре. В прошлый раз я увлеклась проходной пешкой и позволила змеелову одержать победу, но в новой партии действовала осмотрительнее. Просчитывала каждый ход. Вспоминала манёвры противника.

Хотела получить другой результат.