Глава 4

Шёл по городу и дивился.

Вроде, улица знакомая, каждый поворот помню, каждый забор. А теперь — будто кто-то сменил декорации. Взял мой город и перекроил по чужим чертежам.

Там, где раньше был пустырь с бурьяном по пояс — теперь стеклянные высотки. Шлагбаум, охрана, парковка, как в столицах.

А где раньше были ржавые кооперативные гаражи — рассадник бомжей, алкашей и торчков — теперь торговый центр. С фасада светится название латинскими буквами, как будто не Новознаменск это, а курорт. Всё в стекле и камне. Не город — витрина. Только вот… душу куда девали?

Шёл и вертел головой, как приезжий.

Люди — совсем другие. Одеты опрятно, но уши черными каплями пластика заткнуты — у каждого первого беспроводные наушники. В руках телефоны, и все как под гипнозом. Взглядов нет, течёт толпа.

А машины… Машины — это отдельная песня.

Зализанные, сверкающие, разноцветные, будто дешевые китайские игрушки. Белые, желтые, красные. Ни тебе «бумеров», ни «паджериков». Пацанских «девяток» — так вообще ни одной. Как будто стёрли их с улиц. У некоторых тачек вообще мотора не слышно, будто на батарейках едут, ну точно игрушка. Электромобили? А ведь раньше по звуку движка я легко определял — кто подъехал, свои или чужие.

Час топал пешком. На автобус — ни рубля, ксивы тоже нет. И фиг знает, сейчас вообще по удостоверению кто-то ездит? Ну, это ничего, прогуляться полезно — ходьба в голове порядок наводит.

Здание РОВД почти не изменилось. Те же стены, те же неубиваемые ступени еще с советских времен. Только теперь решётки на окнах и огромная вывеска с подсветкой — ПОЛИЦИЯ.

Над входом табличка: Отдел МВД России по Заводскому району города Новознаменска.

Ёкнуло внутри. Столько раз я поднимался по этим ступеням с щербинками. Дежурил, ночевал, выпивал, допрашивал. Второй дом мне это был.

А теперь — посмотрим, что осталось от прошлого. Кто в теремочке живет.

Я вдохнул поглубже, пряча все раздумья и ощущения, всё, что бродило в голове и ложилось на сердце. Потянул за массивную ручку железной двери. Вместо скрипучей ржавой пружины теперь доводчик хитрый. Тугой, как будто чужих пускать не хочет. Только я-то не чужой. Я свой…

Вошёл внутрь и не узнал отдел. Ни тебе паутины под потолком с разводами, ни затёртого линолеума с заплатками. Всё чисто, блестит — плюнуть некуда. На подоконниках не кактусы в обрезанных пластиковых бутылках, а цветочки «женские», изящные. В такие бычок не бросишь — рука не поднимется.

При входе возвели несуразную конструкцию — вертушка с блестящими трубами-лапами. Поперёк дороги встала, как шлагбаум на КПП. Толкнул я трубу. Не шелохнулась. Хм!

На проходной за столом восседал молоденький сержант. Прыщавый, рыхлый, на телепузика похож. Уткнулся в телефон, сидит, растекся по стулу.

Сбоку, как и раньше — дежурная часть за стеклом. Только стекло, видимо, тоже совсем новое, не исцарапано и без потёков краски на трафаретных буквах.

Когда я дернул замок — телепузик «проснулся»:

— Вы к кому, гражданин?

Гражданина в зеркале увидишь. А я — майор милиции. Вслух не сказал, но зудело внутри.

— К себе, — буркнул я.

Странно, что в лицо меня тут не узнают. Или у постового память, как у пескаря, или мой предшественник был настолько неприметен, что даже в отделе его никто не запомнил.

— О, Яровой! — всплыл за стеклом, как сомик в аквариуме, старый майор с бейджиком: оперативный дежурный. — Явился, не запылился. Живой, смотрю! Говорят, тебя чайник покалечил?

— Говорят, кур доят. Открывай калитку, Фомич.

Откуда вылетело это «Фомич» — не понял. Само вырвалось. А потом дошло… Ну точно — это же Борька Ляцкий! Борис Фомич, по прозвищу Ляцкий Глаз. Тогда ещё помощником дежурного был, вечно ворчал и в кофе «три в одном» макал свои печенюшки. Сидел в этом аквариуме всю службу. И, как видно, досидел — теперь уже сам дежурный. Старше стал, живот подрос, но глаза всё те же: прищуренные, с ехидцей.

На душе даже потеплело. Хоть кто-то родной в этом цирке времени. Пусть и Ляцкий Глаз, вечно всем недовольный и ворчливый, но свой.

— А ты чего это в тришках? — пробурчал он, глядя на мой паленый адидас. — На картошку собрался?

Гундёж его — как бальзам. Жив, чертяка. Значит, и я жив.

— Так надо… — отрезал я, но с улыбкой, рад был видеть коллегу.

— А-а… Опять на уборку территории припахали? — протянул дежурный, выдав свою версию. — У нас что, суточников мало для таких дел?

— За ними тоже глаз да глаз нужен, — хмыкнул я. — Руководил процессом, так сказать. Открывай, Сезам. Я это… ключ забыл.

Увидел, как через вертушку проходят свои: прикладывают к считывателю плоскую прямоугольную штуку, как банковская карта.

Ну, значит, не соврал. Назвал её ключом — и попал в точку.

— Миха! — крикнул Фомич через стекло на сержанта. — Не спи, зима приснится, открой вороток.

Тот оторвался от смартфона и приложил свою карточку к считывателю, и я, наконец, прошел. Честно говоря, собирался уже перепрыгнуть, если что, но не хотелось Ляцкого обижать. Хотя раньше обижал.

Уже спиной слышал, как старый майор начал гундеть на постового Миху:

— Молодёжь пошла — валовая, что сивучи на лежбище… Никакого толка. А вот раньше… Чего только один Макс Лютый стоил. Опер от бога. Нет сейчас таких. Перевелись все…

Я вздрогнул, услышав: «Лютый».

Ведь это — я. Моё прозвище. Из прошлой жизни.

Так меня звали на улице — бандюки, шпана, те, кого я брал, кого сажал. Коллеги тоже подхватили, но у них это шло, скорее, от мой фамилии — Малютин. Хорошая была фамилия, звучная.

Нахлынули воспоминания. Вспомнился последний день той жизни. Лицо Геныча, его дочка… Интересно, выжила? Где она теперь? Надеюсь, Валет до неё не добрался, и все было не зря. Вот что — надо бы найти её! Не сейчас — потом. Обязательно.

Мысль эта, хоть и пришлось её отложить, мне понравилась.

Ноги сами понесли к кабинету. Только не к моему — к чужому, новому. Старого, насколько можно понять, вообще не стало. Всё тут переделали, дежурку расширили, «обезьянник» облагородили. Кабинет, который был на первом этаже, исчез. Эх! Как и моя прежняя жизнь.

Открыл дверь с табличкой «Группа анализа и планирования».

Значит, тут я и тружусь? Странное подразделение — отдаёт канцелярией, бюрократией и бухучетом одновременно. Писарь, что ли?

Ну-ну…

Свой стол нашёл сразу. Память подсказала — самый маленький и неказистый, в углу, за шкафом. На столе компьютер, мышка с клавой, календарик с пёсиком, пластиковый стакан с ручками.

Календарик — в мусорку.

Сел на вертящийся стул, огляделся. Потянулся к ящикам и начал шарить.

Есть!

Удостоверение!

Раскрыл и прочитал: лейтенант полиции Яровой Максим Сергеевич. В строке должность значится: инспектор ГАиП штаба.

На фотке совсем пацан. Ну и рожа у тебя, Шарапов. Нет, на самом деле, если подкачаться и тельце в порядок привести — то я ничего буду. Новый я — не урод, и костяк правильный, еще бы мяса на него нарастить, и все девки на дискотеке мои.

Сунул корочку в карман. Там же — связка ключей и пластиковая карта, один в один как у тех, что прикладывали к вертушке на входе.

Теперь бы ещё понять — где я живу.

Напряг голову, чтобы вспомнить хоть что-то. Представил себя в квартире, на диване, с пивом в руке, напротив — телек, идёт «Поле чудес», там мужик банку огурцов дарит.

Интересно, жива ещё передача? Вряд ли — столько не живут.

Хотя… Фомич до сих пор на «ноль два» телефоны берёт. Может, и Якубович ещё крутит барабан.

Погонял в голове ещё картинки. Но когда с выпуклого экрана «Рубина» мне вдруг начал махать руками Чумак и «заряжать» мое пиво в кружке — понял: не воспоминания это, то есть, нынешние. А моё подсознание балуется. Вытаскивает картинки из девяностых и крутит, как плёнку. Знакомую и родную. Но бесполезную — что-то вроде колыбельной.

Ладно. Будем, как говорил начальник нашего УГРО Пал Палыч, личным сыском искать прописку. Первый раз пожалел, что не жульман — по картотеке бы давно себя пробил.

О! Точняк! В кадрах должны же быть мои данные. Нужно подумать, как выудить их из личного дела. В лоб не спросишь, не поймут.

Следующей находкой стал смартфон. Разблокировался от отпечатка пальца. Вот поди ж ты, до чего техника дошла. Пальцы, главно дело, сами вспомнили, как им пользоваться.

Потыкал контакты: управдом, автовокзал, Дядя Петя Плита, Сосед 7 Этаж, поликлиника №3.

Тьфу, блин, какая-то пенсионерская труба. Вот раньше у меня были контакты, так контакты, правда, не в такой хитрой штуке, а в записной книжке: Ленка Сауна, Витька Самогон, Эльвира массаж. Каждый номер — с историей. А тут… унылая какая-то жизнь в одно касание.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и вошла Кобра. Узнал я ее сразу. Подтянутая, точеный подбородок — вперед, конский хвост вместо прически. Да и слышно было цокот каблуков перед дверью.

— Яровой! — с порога бросила она. — Ты чего натворил?

— И вам здрасте, Оксана Геннадьевна, что за кипиш?

— Ты какого лешего из больнички свинтил?

— Выздоровел, а что? Вы мне апельсинчиков хотели привезти? Спасибо, я уже в форме.

— Ты что такой дерзкий вдруг стал? — вскинула бровь майорша, подойдя ближе, и оценивающе стала разглядывать, будто видела впервые.

Хотя память Максимки мне подсказывала, что пересекались они, то есть, мы, неоднократно и… и он даже запал на Кобру. Ну, пострел, ну дает… А что?.. Хоть в чём-то он молоток: «танцевать» — так королеву.

От нее пахнуло духами. Не сладковатой приторностью, не женской легкостью, а парфюмом с запахом самки.

— Головой ударился, немного переклинило… в правильную сторону, так сказать, — прищурился я. — Привыкайте, теперь всегда такой буду.

— Ну-ну… знаю я вас, таких, только на словах горазды. Я чего пришла-то, Морда приказал найти тебя срочно. Озадачить оперов моих разыскать.

— Чёй-то?.. За побег из больнички теперь у вас срок дают?

— У кого — у вас?

— У нас…

— Странный ты, Яровой… — всё сканировала меня немигающим взглядом Кобра… — Нет, просто там завотделения звонил, еще видос скинули с твоими подвигами.

— Видос?

— Ну да, с камер наблюдения.

— В больнице по камерам наблюдают? Как в режимной психушке?

Кобра опять недоуменно вскинула бровь, а я сразу выкрутился:

— Да шучу, шучу, конечно, я знаю, что там камеры. Три штуки.

По взгляду майорши я понял, что не угадал. И отмахнулся:

— Много, короче… Ну а в чем вопрос?

— Как в чем? Ты там человека ограбил, раздел. Все зафиксировано.

— Ну во-первых, не ограбил, а поменялся одеждой, я ему пижаму подогнал, новую, с карманами. Это уже не грабеж получается, а самоуправство. Но без заявы нет состава. Заява есть? Терпила имеется?

Пауза. Женщина молчала.

— Нет, — ответил я вместо собеседницы. — И не человек это был, а Венька Пианист.

— Пианист? — удивилась Кобра, то ли моему напору и прозорливости, то ли услышанному прозвищу. — Вот гаденыш, не успел откинуться, уже опять старушек щиплет. И когда уже кошельки таскать перестанут?

— А деньги в чем носить? — удивился я.

— Ну и шутки у тебя, Яровой, — поморщилась Кобра. — Лучше молчи, если петросянить не умеешь.

Этот вопрос был не шуткой, но вслух говорить такого нельзя.

— И что мне с тобой делать? — вздохнула Оксана Геннадьевна. — Я же тебя нашла, так что теперь пойдем к начальнику сдаваться.

И взгляд такой усталый, мол, ну куда деваться. Ну, куда — это мы придумаем.

— Лучше до дома меня докинь.

— А ты не охренел ли? — снова вскинула бровь она.

— Охренел, но буду благодарен, если подвезешь.

— С чего вдруг?

— По-братски. Как майор майо… э-э… Будущего коллегу.

— Тоже мне коллега, полмента с кокардой, внутренняя служба, блин.

— Я опером буду. В отдел к себе возьмешь?

— Кого? Ха! тебя?..

Но она не рассмеялась, а снова прищурилась. Понятно, чует своего, только не бьётся у нее пока одно с другим. Ну, ничего, склеим.

— Короче, — невозмутимо проговорил я. — Поехали, по дороге расскажу.

Я встал и направился к выходу.

— Стоять! — рявкнула Кобра. — Ты куда собрался?

Я обернулся и проговорил:

— Жду тебя на парковке, Оксана Геннадьевна, — а после тихо добавил: — Ты же не стукачка… Да? Своих не сдаешь…

И вышел, а слушая, как каблуки бодро цокают за мной, еще расслышал бормотание:

— Господи… Я не верю, что это делаю…

Сказала она это тихо, но слух у меня нынешнего, что у молодого пса.

— Ладно, — уже громче проговорила женщина. — Поехали… Только в одно место сначала заскочим. Выходим из отдела по одному, встречаемся у моей машины.

Хотел спросить, какая у неё тачка, но не стал — не хватало ещё себя палить. Раз уверена, что все её авто знают — значит, машина зачетная. На улице разберусь.

Спустился на первый этаж первым. Подошёл к вертушке, приложил пластик к считывателю. Пискнуло. Прошёл дальше. Постовой — тот самый «сивуч» у входа — и ухом не повёл.

Прав был Ляцкий. Молодёжь нынче не та. Ни огонька, ни рвения. Блеск только один — на экране смартфона.

Вышел на улицу, раздумывая, по какому такому адресу Кобра меня повезет, что я ей скажу? Не знаешь ли ты, где я живу? Думал, прокачусь по городу — авось что-то и всплывёт в памяти. Как с кабинетом вышло: только на порог ОВД — и ноги сами понесли. Но город не ментовка, тут можно и часами кружить, да всё без толку. Ладно… Если ничего не вспомню — попрошу высадить где-нибудь у магазина.

А вообще, раз я молодой лейтенант, и живу, вроде, не с родителями — значит, должен обитать где-то в общаге ведомственной. Есть такая в городе, была, по крайней мере. Если что, туда двину.

Точно не с мамкой проживаю, потому как в телефоне ни одного сообщения в духе «купи хлеба» или «не забудь за квартиру заплатить». Значит, сам по себе. Это уже плюс.

На парковке машины выстроились, как на смотре: от крошечных «мини-куперов» до здоровенных джипов. Так-так. На чём же ездит Кобра? Интересно…

Тут мое внимание привлек «марковник» девяностых годов. Смотрелся в ряду, как старый солдат среди зализанных мажорчиков. «Марк 2» — цвета мокрый асфальт, движка два с половиной на двести кобыл. Кузов — девяностый, «самураем» мы его называли. Добрый аппарат из моей жизни, аж тепло стало по сердцу. У моего товарища был такой.

Подошел, потрогал капот.

— Ты тоже, брат, здесь залетный? Как и я…

Пик-пик! — прозвучала сигналка, и «Марк 2» замигал габаритами, возвещая, что двери разблокированы.

— Ты чего тут тачку гладишь? — спросила Кобра, распахивая водительскую дверь. — Фетишист, что ли? Падай.

— Нормальный аппарат, — хмыкнул я.

— А ты знаток, я смотрю, — иронично кольнула Кобра, заводя двигатель.

— Люблю мужские тачки, — кольнул я в ответ.

— С каких пор? Ах да-а… Дай угадаю, как головой ударился?

— Типа того.

Машина выехала на улицу и покатила в сторону центра.

— Так, щас в одно место заскочим, потом тебя докину, — рулила Кобра. — Морде ни слова, что я тебя видела. Но ты тоже давай, вопрос не затягивай, решай. Нарушение режима лечения дело такое — тебе больничный порежут и прогул влепят. А дальше — очередной залёт, и здравствуй, аттестационная комиссия. Пойдешь кассиром в «Пятерочку», и кто мне кофе варить будет?

— А у тебя в УГРО есть кофемашина?

— Нет. В штабе же есть, починят, наверное.

— В штабе — не канает. Значит, будешь сама растворимый мешать, я же к тебе собрался, переводиться.

Она только фыркнула в мою сторону.

— Не смешно, Яровой.

— Не смеюсь. А куда едем-то?

— Сейчас цветы купим, — майорша свернула в переулок.

— Праздник, что ли? — поинтересовался я.

— Типа того, — проговорила Кобра.

Но как-то грустно, с выдохом. Поджала губы. А я уловил — хочет выговориться, да некому.

При всём её блеске, видно сразу — одинокая. Работой живёт, сутками, без выходных.

Как так получилось, что такая женщина — и одна?

Какие тараканы у неё в голове бегают? Что гложет?

— Не хочешь — не говори, — пожал я плечами, косо глянув, как отреагирует.

Ага… проняло…

— Днюха, — ответила безрадостно женщина.

— У кого? — вскинул я бровь.

Хотя, конечно, уже догадывался. Но надо, чтоб сама сказала.

— У меня.

— Хм… Обычно именинники цветы не покупают, а наоборот. Ну, поздравляю, что ли.

— Спасибо… А цветы…. это не мне.

— Ясно. Гостей звала?

— Нет.

— Почему? Можно загудеть. Где тут нормальная шашлычка?

— Это не та днюха, что в паспорте… — она прикусила губу, потом со здлостью ударила по клаксону и прокричала кому-то: — Куда прёшь, олень⁈ Одни, блин, олени на дорогах…

Я подождал, пока остынет, видимо, выговариваться она не привыкла, и продолжил расспросы:

— Как это? Та — не та.

— А так! — дернулась Кобра, круто выкручивая руль, и меня наклонило на дверь. — Тебе какое дело, Яровой?

— Да так… Поддержать хотел… по-братски.

Женщина помолчала, а потом проговорила:

— Это мой второй день рождения, тот день, когда я выжила, считай, заново родилась.

Руки её с аккуратными ноготками сжались на руле.

— Бандитская пуля?

— Типа того…

Мы молчали, я решил не бередить ей рану, захочет — сама расскажет. Было что-то за всей этой ее стервозностью тонкое, ранимое. Словно за оболочкой сурового майором МВД пряталась маленькая девочка.

Мы заскочили в цветочный магазин с вывеской на английском. По-русски, видать, забыли, как слово «цветы» пишется.

Кобра купила охапку роз. Огромных, алых — как мулета у тореодора. Без слов села в машину — двинули дальше.

Подъехали к старому кладбищу. Оно уже утонуло в зелени, за высоким каменным забором в историческом центре.

Здесь давно уже никого не хоронили. Даже в моё время захоронения перенесли за город. Это место стало памятником.

Хотя… не совсем так. В девяностых сюда ещё подкапывали по-тихому. Только самых важных. С нужной биографией.

— Приехали, — сообщила Кобра.

— День рождения на кладбище? — нахмурился я.

— Не все такие везучие, как я, — буркнула она, опустив взгляд.

— Я с тобой, — вылез из машины тоже.

— Я хочу побыть там одна, — сказала она тихо. — Ай!.. — вскрикнула тут же, оступившись на каблуке и уколовшись о розу.

Слизнула каплю крови с пальца.

— Давай сюда, — протянул я руки и взял цветы. — Помогу донести. Смотри под ноги. Туфли у тебя зачётные, не спорю, но плитка старая, вся в щелях.

Та отдала мне букет, перекинула через плечо сумочку и направилась к огромным кованым воротам. Вошли на территорию кладбища. Тут свой мир. Тишина мертвая, даже птички не щебечут. Оксана явно знала, куда идти, уверенно цокала по старинной тесаной брусчатке куда-то в сторону березок.

— Пришли, — выдохнула она, остановившись у невзрачной могилки с надгробием из обычного мрамора. Она терялась среди помпезности старинных склепов, ростовых статуй криминальных авторитетов, сгинувших еще в начале девяностых. Обычная такая могилка, неприметная. И за что покойный удостоился чести лежать здесь?

По памятнику сразу видно, что не блатной и не олигарх, а человек простой. Но в следующий момент я вгляделся в табличку на камне.

И ноги подкосились, я опёрся о березку. Прочитал:

Майор милиции Малютин Максим Сергеевич, дата смерти: 1-е июня 1997 года.

Мне захотелось протереть глаза. Я прочел снова, будто буквы могли притвориться другими. Это была моя могила… Там лежал я…

Я сглотнул ком, мотнул головой и выдавил:

— А… какое сегодня число?

— Первое июня, — зашмыгала носом Кобра, неловко утирая слезинки.

Даже чуть отвернулась, чтобы я не видел ее слабости.

Я снова посмотрел на неё — внимательно, будто только теперь видел в первый раз. И теперь узнал ее… ту маленькую девочку, которую спас… Дочку моего информатора Генки!

Её же Оксанкой звали… Ну точно! И машина-то её бати…

Она изменилась за эти годы… но теперь вместо матерой сотрудницы полиции я видел маленькую испуганную девочку с острыми коленками.

Так вот что ее гложет много лет…

— Помянем, — Оксана протянула мне металлическую фляжку.

Я сделал сразу три больших глотка. Даже не понял — водка это была или коньяк, все одно. Как ни старался сделать лицо кирпичом, а всё стоял ошарашенный, придавленный.

Но в следующую минуту плечи стали расправляться. Я вдохнул полной грудью. Да, она изменилась. Выросла. Потому что осталась жива.

Все не зря было.

Не зря погиб.

Спас, прикрыл, и она не забыла.

Могилка ухожена, и теперь розы красным огнем горят под надгробием. Тихо и торжественно, аж в груди щемит…

— Вот, Максим, — еле слышно сдавленным голосом проговорила Оксана. — Здесь настоящий мужчина лежит… не то что нынешнее племя. Он погиб, чтобы я жила…

Я медленно закрыл глаза и снова отпил из фляжки.