Глава 6

До ОВД добрался пешком. Недалеко было. Глазел по сторонам да продолжал дивиться. К отсутствию киосков и бомжей я как-то привык, а вот с мужчинками с непонятными бородками, цветными татушками, пучками на голове и «не пацанской походкой» ещё не свыкся.

Девушки, эти наоборот — стали походить на парней: широкие штанцы, такие же майки безразмерные. В мое время если мало-мальски была фигурка — женщины старались ее всячески подчеркивать: одежда становилась всё уже, в облипочку по фигуре, а юбки — всё короче. А сейчас наоборот, брючины по земле волочатся, ни шпилек, ни каблучков. Кеды и кроссы на платформе, а в носу сережки.

Отдельная песня — эти скутеры и самокаты электрические. Приходится клювом не щелкать, даже если ты на тротуаре. Хотел бы сказать, что все движутся с ленцой, но нет — эти статистику кардинально меняли.

В отдел пришел часа в четыре дня и прямиком направился к начальнику.

Как звать-то его? В памяти упорно не всплывало.

Ну ладно, это задача несложная, каждому гражданину под силу. Я нашел стенд в коридоре, где были вывешены фотки всех начальников нашего ОВД, начиная с советских времен. Там была фотокарточка и Палыча — оказывается дослужился-таки Черкасов до начальника РОВД.

Поставил себе галочку в памяти, что непременно отыскать его надо… Пробежал глазами стенд туда-сюда, но фотки Морды там почему-то не обнаружил. А место под нее было — последняя ячейка. И по пыли вокруг вполне понятно, что карточка там висела совсем недавно.

— Слышь, братец, — остановил я парня в модном прикиде, то ли опер современный, то ли хипарь с улицы, не разберешь сейчас. — А чего фотопортрет начальника нашего сняли?

— Так он полковника получил, приказал убрать старую фотку с погонами подпола, — ответил опер-хипарь. — А новую еще не поставили.

— Ясно….

Не срослось. Решил тогда я прочитать данные начальника на его же кабинете. Обычно пишут, по крайней мере, раньше писали. Может, это ещё не изменили в этом дивном мире. Зашел в приемную, там за стойкой тетя строагая окопалась, что-то печатает на компе, ни на кого внимания не обращает. А к Морде уже очередь выстроилась из сотрудников разного калибра и звания.

Ого! Я тут до морковкина заговенья буду стоять. Черт…

Но тут мне фортануло. У секретарши зазвонил телефон — самый обычный, городской служебный. Она взяла трубку, что-то внимательно выслушала, кивнула, буркнула. Положила и, свесив на нос очки, обвела присутствующих усталым и безразличным взглядом.

— Семен Алексеевич в администрацию уезжает, сказал никого не пропускать. Будет только завтра.

Народ недовольно, но робко загудел и сам собою стал рассасываться.

О как…. Люди к тебе очередь отстояли, не с улицы, а коллеги в погонах, а он жопой к ним. Щас так можно, что ли? Раньше такого не было. До последнего посетителя сидел полкан.

Но мне же лучше, потому что очередь с грустным вздохом вся утекла, дав зеленый свет. Хотя «красный» тоже был — в лице секретаря-делопроизводителя за стойкой, похожую на отельную.

— Вы куда? — опешила она от моей наглости, когда я открыл дверь в кабинет начальника.

— Мне срочно, — буркнул я и, переступив небольшой тамбур, открыл вторую дверь.

— Постойте! Туда нельзя!

А я прикрыл одну дверь и уже распахивал вторую. Всегда у наших боссов делали двойные двери, видимо, чтобы не подслушивал никто. Вот если бы и у начальника УГРО Палыча была тогда двойная дверь, Сёма бы тогда не услышал про делюгу с Валетом и не поперся бы со мной. А так теперь думай-гадай — кто же меня слил? Рыжий или кто-то другой?

В голове почему-то заиграла незатейливая песенка:

«Раньше был я рыжий, а теперь седой!»

— Тук-тук! — проговорил я, а сам не стучал. — Разрешите?

Уже вошел внутрь и плотно прикрыл за собой вторую, внутреннюю дверь, чтобы пресечь попытки секретаря меня преследовать, да и разговорчик у нас начался щекотливый и конфедициальный.

Мельком осмотрелся, подивился. Кабинет, что называется, «не по уставу» — а по понятиям, скорее. Махагоновый стол, кожаный диван, пальма у окна, тяжелые дорогие шторы в пол, кондей какой-то хитроумный и мини-холодильник в углу. На стене — не герб, а телевизор с комод размером.

Шкафчик за спиной начальника приоткрыт, видно: на полке — не кодексы, а парад бутылок с дорогим пойлом. Всё говорило не о службе, а о том, кто тут реально дела мутит-крутит.

— Яровой? — удивился Морда, с трудом оторвавшись от бумажек. — А-а… Заходи… Объяснение пришел подписать. Правильно, молодец, только теперь одним объяснением не отделаешься. Второе пиши, по поводу нарушения больничного режима в период прохождения службы и самовольного оставления стационара. Прогул тебе впаяю.

— Какой прогул, Семен Алексеевич? — проговорил невинно я, с еле заметной издевкой в голосе. — Вот он я… на работе. Не прогуливаю. Тружусь как папа Карло.

— Ты мне тут не зубоскаль. В общем, так, Яровой! Служебную проверку по факту нарушения служебной дисциплины проведем, прогул и взыскание тебе будет, обещаю, и за телевизор больничный из зарплаты высчитаем.

— Хм… А вы, товарищ полковник, лучше у Валькова телевизор попросите, он вам, наверняка, выделит. У лейтенанта и так зарплата маленькая, наверное.

— Чего⁈ — опешил начальник, а потом хлопнул по столу кулаком — Ты что несешь⁈ Ты как с руководителем разговариваешь? Щенок!

Морда затряс брылями. И почему его фейс мне до боли знаком? Именно из моей настоящей прошлой жизни. Будто он тоже оттуда. Интересно, а почему прозвище такое? Оно ему определенно, конечно, идет. Я бы даже еще слово добавил, «Лысая Морда».

Начальник поднял трубку, видимо, собираясь вызвать кого-то и оформить меня за несоблюдение субординации прямо здесь, но я подошел вплотную и положил руку поверх его кисти. Не дал оторвать трубку от телефона.

— Погодите, Семен Алексеевич, нужно все сначала наедине обсудить.

Шеф дернулся, налился краской, в первые секунды совсем офигел от моего напора, а я, не дав ему опомниться, проговорил:

— Пять компов, девять кофеварок, куртка замшевая. Щедрый у нас кандидат в мэры… Да? Семен Алексеевич? А вы мне говорили, что только один аппарат для отдела подогнал — да и тот, получается, хромый, вот меня чуть напрочь не убил. А где же, интересно, остальные? Нет, я человек любопытный, но не пакостливый. Просто переживаю… а ну как в ОСБ кто позвонит? Как быть тогда?

Полкан закашлялся, проморгался, засопел. Руку от телефона сразу убрал. Сидит, волком смотрит, но тон сбавил:

— Ты это… Тебе какое дело, Яровой? Ты у нас кто? Тыловик или штабист? Вот и не лезь не в свое дело…

— Договорились, Семен Алексеевич, я не лезу к спонсорской помощи, а вы с телеком вопрос как-то порешайте в больничке. Ну и прогул, конечно, отменяется и… вот еще что… я это… хочу перевестись в уголовный розыск. Подмахните рапорт.

— Чего⁈ Куда⁈ Ты?.. — Морда поперхнулся, даже чуть не рассмеялся, если бы не был так зол на зеленого летеху, которые ставит ему условия в его же кабинете.

— Интересно… — как бы раздумывая, проговорил тогда я. — Что скажет этот… Вальков, когда узнает, что его подгон для сотрудников так и не выставили в отделе. Он, значит, для людей старался, для милиц… полицейских. На благо борьбы с преступностью пожертвовал дорогую технику, а тут такой конфуз вышел. До борцов с преступностью дошла одна кофеварка, и та бракованная.

— Ты это… Ты…. — Морда достал носовой платок, но делать с ним ничего не стал, но так сжал в кулаке — аж затрещало.

Вот почему они пытались исключить из несчастного случая с моим предшественником эту злополучную кофемашину. Не потому что по репутации кандидата ударит, а потому что у самих рыльце в пушку. Возможно, даже и кофеварка эта вовсе на баланс не была поставлена. Так, выставили ее в штаб для отвода глаз, а теперь поди-ка — объясняй проверке, откуда она взялась. А по документам прихода там еще девять аппаратов таких должно быть и пять компьютеров. Расщедрился Валет, задабривает ментов, видимо, сильно в кресло мэра хочет. Позабыл свои гнилые принципы, ведь всегда прежде считал, что с ментом даже базарить западло.

— В розыск хочу, — как ни в чем ни бывало продолжил я. — Зря, что ли, академию заканчивал.

— Ха! В розыск… — призадумался шеф. — Кобра, э-э… То есть Оксана Геннадьевна тебя всё равно не возьмет.

Я кивнул.

— С ней порешаю вопрос.

Семен Алексеевич шумно выдохнул, но протестовать уже не стал.

— Наглый ты, Яровой, ни за что бы не подумал. Сидел же тихоней, мышью серогорбой — и на тебе! Вылез, права качаешь…

— Не я такой, товарищ полковник, жизнь такая. Как головой ударился — все на место и встало.

— Ладно… — почесал лысину Морда. — Как с Оксаной Геннадьевной договоришься, если добро даст, приходи. Подпишу рапорт на перевод.

И тут мой взгляд зацепился за одну из грамот от главка, что красовались на стене у шефа.

«За добросовестное исполнение служебных обязанностей награждается…»

Твою дивизию!

Мордюков Семен Алексеевич.

МОРДЮКОВ!

А раньше такой дрыщ был… Где же твои волосы, родной? Растерял. Потому-то я тебя и не узнал сразу.

Я сделал вид, что эмоции не шкалят. Получилось.

— Приду, с рапортом, — заверил я, — а потом еле слышно добавил: — Это тебе не за коленку кадровичку лапать, Сёма…

Проговорил это тихо, холодно, голос понизил, даже попытался тембр изобразить, интонацию того моего голоса из прошлой жизни.

Полковник резко побледнел.

— Что… что ты сказал? — заикался Мордюков.

Проняло. Но я в эту игру играть не буду.

— Что? — невозмутимо пожал я плечами. — Ничего…

— Про… про-о… коленку что-то…

— Да не заморачивайтесь, товарищ полковник, я как головой ударился бормочу, бывает, невпопад всякое. Пройдет… Разрешите идти?

— Иди, — выдохнул шеф и стал утирать капли пота на лбу да пялиться на настенный календарь. Там красной передвижной рамкой было отмечено сегодняшнее число: первое июня.

Помнит дату Морда… рыжая. Уже выходя из кабинета, я услышал его бормотание:

— Будто Лютого услышал… привидится же…

* * *

Вернулся с работы домой, а в квартире висит сизый дым и пахнет горелым.

— Маха! Ты где? У нас пожар?

— Я картошку жарила, не получилось, — раздался недовольный голосок из ее комнаты.

Жива матрёшка, но сгорела картошка.

Зашел к ней, а девчонка в шортиках в обтяжку и в тоненькой маечке с просвечивающими сосками на коврике, похожем на туристический каремат, загнулась в интересной позе.

— Ты чего? Спину прихватило? Так это. Надо поплевать и растереть.

— Дурак! — без злобы отозвалась следачка, не меняя позиции. — Это «собака».

— Чего?

— «Собака мордой вниз», йогой занимаюсь.

Интересный ракурс. Хорошо, что я не пёс, а так бы пристроился.

— А-а… — понимающе протянул я. — На гвоздях стоишь? А где гвозди-то?

— Иди ты…

— Пошли на кухню, йогиня ты безгвоздая, буду учить тебя картоху жарить.

— Сейчас, мне последнее упражнение осталось.

Пока переодевался в домашнее и мыл руки, Машка тоже подтянулась на кухню.

Я очистил себе плацдарм для действий. Прежде всего, выплеснул из кружки в раковину непонятную стрёмную субстанцию.

— Ты что⁈ — вскрикнула соседка и замахала руками. — Божечки! Ты зачем мой смузи вылил!

— Да? Ну извини… Я думал, кефир стух.

Машка что-то еще бухтела и жаловалась, что смузи жалко, и пальчик порезала, пока чистила картошку, а я приступил к делу.

— Смотри и запоминай.

Я закатал рукава, вытащил из пакета кусок сала — с мясной прослойкой, деревенское, не это магазинное мыло. Нарезал мелкими кубиками, со шкуркой.

Из всех сковородок, что имелись в нашем кухонном арсенале, выбрал самую старую, чугунную, с толстыми стенками, ещё советских времен. Почерневшую до цвета угля. Такая жар равномерно держит, распределяет и не перекаливает. То что надо.

Раскалил посудину на плите. Кинул в нее сало — оно тут же зашипело, затанцевало, отдав в воздух запах детства в траве и с бутербродом в руке.

Помешал, а пока сало топилось, занялся картошкой — жёлтая, крахмалистая, с крепкой кожицей. Почистил, нарезал крупной соломкой. Когда сальце отдало жир, высыпал картошку в сковороду. Она зашипела громче, брызгала, как будто возмутилась, но потом чуть успокоилась, покрываясь румяной корочкой.

— Ай! — это Маша подошла поближе и чуть ли не нос в сковороду сунула.

Я же добавил мелко нарезанный лук. Сразу потянуло сладковатым ароматом. Всё это дело перемешал, посолил, крышкой не накрывал — корочка нужна, а не варёная каша. На кухне запах стоял такой, что даже Машка облизнулась, забыв про свой смузи.

Когда все было готово, я взял две тарелки, наложил по-щедрому — хрустящая, горячая картошка, золотые шкварки, полупрозрачный лук, поджаренный до состояния карамели.

Порезал горбушку чёрного хлеба, толстым ломтём, по-деревенски. Вот она — еда. Настоящая. С характером и душой.

— Лопай, — придвинул Машке тарелку. — Не хватает только шкалика самогона и малосольного огурчика, но это в другой раз.

Машка сначала с сомнением поковырялась вилкой.

— Ну не знаю… От такой еды я буду жирная и некрасивая…

— Ешь давай, тебе только в плюс. До полноты губ — ещё работать и работать.

Она хмыкнула, понюхала, осторожно зацепила вилкой кусочек, попробовала. Потом второй. И ещё.

— А-а… У-у… — бубнила она с набитым ртом. — Вот это да… Как вкусна-а-а!.. Слушай, а холестерина здесь много?

— Нету, — сказал я, не моргнув. — Только сало. Натуральное.

Машка жевала, закрыла глаза, лицо чуть порозовело, как будто пробовала не картошку, а в грех какой ступила.

— Жаль, в сторис не выложишь, — пробунила она, уплетая за обе щёки так, что за ушами пищало.

* * *

Проснулся рано. Птички разбудили — что-то настойчиво и по нарастающей щебетало. Первым делом подумал — лес, палатка, рыбалка, рассвет. Хорошо… Уже хотел будить мужиков на утренний опохмел и на утренний клёв собираться…

Открыл глаза — ан нет. Комната, другой век. Все сразу вспомнил. А «щебечет» — не птица. Смартфон мой старается. Будильник.

Вот поди ж ты, до чего дошло. Звук, конечно ласковый, нежный — только вставать под него не хочется. Не то что раньше: трезвон механической «Славы» — и просыпался не только ты, но и полподъезда.

Порыскал по шкафу. Мда-а. Надо будет прикупить нормальной одежды, без этих дурацких картинок на груди. Но пока натянул, что есть — надо выйти на пробежку. Мне надо стать крепким, как раньше: чтоб стакан — и не качнуло, чтоб удар — и не развалился.

С Валетом базар мне предстоит, не в правовом поле. Ликвидировать его надо. Но грамотно, без шума и пыли.

Я уже пробил про него в сети. Поднялся, гад. Теперь он — бизнесмен, владелец заводов-пароходов, блин. СБ у него что надо — не бывшие братки, а настоящие спецы. Отставники. С оружием на «ты», рукопашка на уровне. Так просто не подойдёшь. Но у меня есть время. Подготовлюсь.

Первым делом — в розыск бы перевестись. Оттуда проще будет работать. Сегодня загляну к Кобре, перетру. После вчерашнего — вроде бы, должна понять.

По району нашёл школу. На стадионе — круги по двести метров. Хотел намотать с десяток, как в старые времена, но после пятого — сдох.

Тьфу ты. Штабист, что с него взять. А впрочем, теперь я за него. И тренировки мои будут регулярными.

Отдышался, пошёл к турнику. Подтянулся три раза — четвёртый уже как варёная сосиска. Брусья — та же история.

Ну и ладно. Тело хлипкое, но не мёртвое. Суставы целы, сердце бьётся, организм молодой. А «мясо» нарастим, выносливость — наработаем. Всё будет. Не сразу. Но будет.

Вернулся домой — Машка уже встала и марафет на лице наводила.

— Доброе утро, страна!

— Привет, Макс!

Пошлепал в ванную. Там на полке Машкино мыло чудное нашел, почитал состав — подивился, придумают же.

Разделся, принял контрастный душ, обтерся докрасна полотенцем. Оделся и прошел на кухню. Наскоро поджарил яичницу, сварил кофе, накатал бутер с колбасой.

Почитал состав и у колбасы тоже: красители, стабилизаторы, эмульгаторы. Вспомнил состав Машкиного мыла: мёд, масло лаванды, витамин «Е». М-да…Примерно то на то и выходит.

После завтрака оделся. В этот раз форму полицейскую нацепил. Уже не так чурался ее. Покрутился, привыкая — а ничего так, мне идет.

* * *

До работы дошёл пешком, время ещё оставалось. В дежурке сидел сонный Ляцкий — ещё не сменился.

— Яровой! — крикнул он сквозь стекло. — Тебе яйца нужны?

— А ты сомневаешься, Фомич?

— Да не-е, я про свои.

— Чего?

— Глянь-ка, домашние, — кивнул он на бидон в руках. — Из тещиного курятника.

— Почём?

— Дак своим недорого.

— Беру.

Сразу подумал: самое то — если массу набирать. Помнится, наши качки, что по подвалам тренировались, их десятками в себя заливали. Может, и мне в качалку пойти? Только не в стеклянную с «женскими» тренажёрами и по записи, а в нормальную, чтобы с железом, потом и мужским духом. Найти бы такой подвал…

Открыл свой кабинет, запустил комп. Звякнуло что-то — иконка со щитом и мечом. Всплыло в памяти: ведомственная программа. Через неё теперь и докладные, и справки, и приказы оформляются. Не как раньше — с кипой бумаг по кабинетам. Сейчас всё по сети уходит, подписи — электронные.

Что-то, наверное, в этом есть. Удобно? Как сказать.

Работы-то, если сравнивать, стало только больше. Память Максимушки подсказала: раньше бегал с бумагами — теперь сидишь и вбиваешь до посинения буковки да цифры. Бумажки те же, просто курсором, а не ногами. Но сам документооборот вырос до небес. Из сотрудников делают клерков, а начальство выдумывает очередные планы, отчёты, таблицы, приказы… Бухгалтерия, только с погонами.

Зашёл в свой раздел — а там уже насыпали штабных задач: подготовить одно, согласовать другое, составить третье. Думал, не разберусь. А как увидел знакомые документы — пальцы сами нашли, куда жать. Максимка, оказывается, не зря штаны просиживал, дело свое штабное знает. Спасибо и на том. Продежусь, выходит, штабистом, пока не переведусь.

Ковырялся с бумажками — и не заметил, как пара часов пролетела. Уже к Кобре пора, по любому все планерки закончились.

Встал из-за стола и понял — устал, как после пробежки. Лучше бы по дворам за уголовником гонялся, чем по этим иконкам и «вордам» тыкался. Не моё это — быть писарем.

Только я сборался на выход, как дверь распахнулась — и ввалился тип. Как мы говорили — на шарнирах. Молодой, наглый, с самодовольной рожей. Бородка барбершоповская, костюмчик моднявый — без единой складки, на запястье котлы золотом сверкают, не по зарплате явно. Сразу видно — парниша эффект любит и в бабках не ущемлен совсем.

— Слышь, там это… пункт плана надо снять, по линии потеряшек, — проговорил он небрежно, суя мне какие-то бумаги. — Кобра отправила.

А в памяти всплыло: Николай Шульгин. Старший оперуполномоченный. Мажорчик с гонором. Скользкий тип. Вот какие сейчас старшие опера, что петушки ряженые.

— Тебя стучаться и здороваться не учили? — упёрся я в него взглядом.